НАД ОБРЫВОМ

игру с престолом, не обличая впрямую императора, так как был намерен попытаться упростить учесть приговорённых к каторге декабристов...

Убедительно снята очередная дуэль Пушкина, которую он воспринимает как игру, развлечение. И это восприятие станет роковым при столкновении с профессиональным дуэлянтом, хладнокровным убийцей, по сути киллером масонской ложи Дантесом.

Некоторые дуэли Александра Пушкина:

1816 год. Пушкин вызвал на дуэль Павла Ганнибала, родного дядю. Причина: Павел отбил у 17-летнего Пушкина девушку на балу. Итог: дуэль отменена.
1819 год. Пушкин стрелялся с лицейским другом Кюхельбекером. Кюхельбекер обиделся на поэта за его эпиграмму и вызвал Пушкина на поединок. Кюхельбекер выстрелил первым и не попал. Пушкин, не целясь, пальнул в воздух, после чего последовали объятия и дружеское примирение.
1822 год. Пушкин стрелялся с полковником Старовым. Поводом стал спор о том, какой оркестру играть танец: кадриль или мазурку. Стрелялись в метель. Оба поединщика сделали по два выстрела, сдвигая барьер, и ни разу не попали — из-за сильного ветра и холода сводило пальцы. Дуэль была прекращена по требованию секундантов.
1822 год. Пушкина вызвал на дуэль прапорщик генерального штаба Александр Зубов. Причина: Пушкин уличил Зубова в шулерстве. На дуэль Пушкин явился с фуражкой, полной черешни, и ел ягоды, пока соперник в него целился. Итог: Зубов стрелял в Пушкина (мимо), а сам Пушкин от выстрела отказался.
1837 год. Пушкин вызвал на дуэль Жоржа Дантеса. Стрелялись. Оба попали. Дантес выжил, Пушкин умер.

...

«И Я БЫ МОГ, КАК ШУТ <...>»


Эти слова дважды начатой, но не завершенной Пушкиным стихотворной строки, записанной поэтом на 38-м листе так называемой третьей масонской тетради, привлекают пристальное внимание исследователей. Загадочность этого неоконченного предложения, упорство, с которым Пушкин, очевидно, размышлял над ним (стих два раза повторен на странице, второй раз уже без сравнения с шутом — «И я бы мог» — и в той же форме записан на обороте 56 листа тетради № 833), а главное — местоположение записей, расположенных рядом с двумя рисунками, изображающими казнь декабристов, — все это требует осмысления, хотя и не дает материала, достаточного для окончательного и бесспорного разъяснения смысла начатой, но не завершенной поэтом строки. Попытку дать свою интерпретацию загадочной строки сделал ряд исследователей, начиная с С. А. Венгерова, который первым правильно прочел строку и опубликовал фототипическое воспроизведение 38-го листа в Собрании сочинений Пушкина в изд. Брокгауз — Ефрон (т. II, СПб., 1908, с. 527).

Венгеров считал несомненным, что Пушкин имеет в виду, что и он бы мог быть повешен, как декабристы, и стремился лишь «оправдать» сравнение с шутом, которое он относил к декабристам. Почти все последующие интерпретации сходились в одном: Пушкин, утверждали их авторы, предполагает, что он мог бы быть повешен с пятью декабристами, казнь которых он нарисовал. Усилия ученых, писавших об этом предмете, а также и их разногласия сосредоточивались вокруг сравнения с шутом. Выдвигалось предположение, что Пушкин сравнивал себя с шутом, так как считал, что он рядом с вождями декабризма на виселице «унижал» бы их своим случайным соседством. Утверждалось,что в сравнении с шутом содержится намек на унизительные шутовские обряды, которыми сопровождалась якобы казнь декабристов.3 А. Эфрос, тщательно исследовавший 38-й лист третьей масонской тетради и определивший порядок его заполнения, писал о загадочной строке, дважды занесенной на него: «О том, что должно было следовать за этим и какое значение придавал Пушкин слову „шут“, в том трагическом сопоставлении, какое дал рисунок виселицы, можно лишь гадать, но явственно, что строчка и рисунок связаны двойным повторением и что смысл „шута“ должен заключать в себе что-то вроде сравнения предсмертных конвульсий в веревочной петле при позорной казни с вынужденным и унизительным кривлянием шута на канате перед базарной площадью».

Это сравнение, целиком принадлежащее А. Эфросу (у Пушкина нет ни малейшего намека ни на предсмертные конвульсии, ни на паяца на базарной площади), довольно неудачно, так как канатоходец, как бы он ни кривлялся, не имеет ничего общего с человеком, умирающим на виселице. Однако оно было поддержано исследователями, обращавшимися к этому вопросу позже. Не ограничиваясь уподоблением судорог умирающего кривляниям шута, они предположили, что мысль о казни на виселице друзей и даже его самого могла у поэта ассоциироваться с шуточными, несколько фривольными образами поэмы В. И. Майкова «Елисей, или Раздраженный Вакх»,5 с картонной игрушкой — изображением шута, дергающего ногами (кстати, и руками, чего никак не могли делать подвергавшиеся казни), и даже с чучелом в огороде. Приводя эти последние предположения С. М. Бонди, Т. Г. Цявловская не оспаривает их.6 Она также утверждает, что «перед нами самое начало стихотворного произведения с мыслью о том, что и он, Пушкин, мог быть повешен»,7 и в поисках объяснения слова «шут» в таком контексте готова принять предположения С. М. Бонди.

Представление о том, что рисунок виселицы и текст неоконченной строки связаны «напрямик», непосредственно, как картинка и подпись или текст и своего рода иллюстрация, оказало влияние на прочтение строки. Прежде чем С. А. Венгеров прочел слово «шут», строку эту читали: «И я бы мог, как тут» (т. е. как на рисунке). Впоследствии, когда в правильности чтения Венгерова убедились все, а А. Эфрос доказал, что стихотворная строка по времени начертания предшествовала рисунку казни, две буквы начатого слова после слова «шут» стали читать как «на», т. е. «И я бы мог, как шут на <...>»8 (очевидно, подразумевалось — на виселице).

Т. Г. Цявловская предложила новое чтение: «И я бы мог, как шут ви<сеть>».

То обстоятельство, что крупнейшие ученые, знатоки рукописей Пушкина, так сильно колебались в прочтении недописанного слова — две буквы его читались как «на» и как «ви», т. е. обе они прочитывались по-разному, и чтение «на» сохранялось в течение десятилетий, — а также и то, что «реставрация» его как слова «висеть» требует прибавления к двум сомнительно прочтенным буквам произвольных четырех, заставляет нас признать следующее: на возникновение этой гипотезы оказала большое влияние априорная уверенность в том, что Пушкин хотел здесь сказать, будто и он мог бы висеть.

Между тем комплексный анализ материалов, относящихся к последнему периоду пребывания Пушкина в Михайловском в 1826 г., и, в частности, привлечение к этому анализу поступившей в 1963 г. в Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом) книги Вальтера Скотта «Ивангое» с рисунками поэта даёт, как нам представляется, возможность подойти к проблеме незаконченной строки Пушкина с новой стороны и высказать гипотезу, если не окончательно решающую этот вопрос (очевидно, бесспорно решить его при материалах, которыми мы располагаем в настоящее время, и невозможно), то проливающую на него дополнительный свет.

Узнав о восстании декабристов с опозданием и затем долго не имея известий и томясь беспокойством о ходе дела и судьбе своих друзей и многочисленных знакомых — участников восстания, Пушкин предполагал возможность привлечения его к следствию, но надеялся оправдаться. 10 июля 1826 г. Пушкин писал
П. А. Вяземскому: «Если б я был потребован комиссией, то я бы конечно оправдался, но меня оставили в покое, и кажется это не к добру» (XIII, 286).

Опасения за собственную судьбу соединялись в его сознании с неотвязными мыслями о положении передовых людей своего поколения в целом и, главное, с тревогой за друзей, за братьев «по музам, по судьбам», участь которых решал Верховный уголовный суд. Тяжело перенося изоляцию, желая освобождения из ссылки и понимая, что без «разъяснения» своей позиции он не может надеяться на облегчение своего положения, Пушкин стремился при этом оговорить своё право на независимый образ мыслей: «Вступление на престол государя Николая Павловича подаёт мне радостную надежду. Может быть, его величеству угодно будет переменить мою судьбу. Каков бы ни был мой образ мыслей, политический и религиозный, я храню его про самого себя и не намерен безумно противоречить общепринятому порядку и необходимости», — писал он В. А. Жуковскому 7 марта 1826 г., рассчитывая на его посредничество (XIII, 265—266). Та же интонация независимого человека звучит в письме поэта на имя царя, в котором он просит разрешения покинуть Михайловское для лечения в Москве, Петербурге или чужих краях (XIII, 283—284). После известия о приговоре по делу декабристов и совершения казни над пятью из них Пушкин писал Вяземскому: «Ты находишь письмо моё холодным и сухим. Иначе и быть невозможно. Благо написано. Теперь у меня перо не повернулось бы» (XIII, 291). Однако рядом со слабой надеждой на изменение своего положения теплится мысль о возможности пересмотра решения о декабристах, о «милости» в отношении их. Чудовищный факт массовой репрессии против лучших людей русского общества не укладывается в его сознании: «Ещё таки я всё надеюсь на коронацию: повешенные повешены; но каторга 120 друзей, братьев, товарищей ужасна», — пишет он Вяземскому (там же).

Вызов Пушкина в Москву, длительная, часовая аудиенция, которая была дана ему царем и во время которой Николай I приложил немало усилий, чтобы сыграть роль прогрессивно мыслящего государственного деятеля, а Пушкин все с той же независимостью и прямотой признался, что в случае, если бы во время восстания он был в Петербурге, он принял бы в нем участие, породили у поэта иллюзию, что его непосредственный контакт с царём может быть полезен гонимым друзьям, что его призыв оказать милость «падшим» может быть услышан. Очутившись в Москве после длительной разлуки с друзьями, отрыва от литературной среды и общества, Пушкин стал центром всеобщего внимания, погрузился в поток общений и встреч. Наблюдавший его в эти дни М. П. Погодин в своем дневнике запечатлел, с какой стремительностью Пушкин включился в художественную и литературную жизнь Москвы.
https://feb-web.ru/feb/pushkin/serial/v81/v81-046-.htm

Рабочая тетрадь Пушкина 1824—1827 гг. известна в пушкиноведении под названием третьей масонской тетради Пушкина. В число других рабочих тетрадей поэта она была в 1880 г. передана А. А. Пушкиным в Московский Румянцевский музей, где и находилась до 1937 г. Музейный шифр тетради — ЛБ, № 2368. После передачи всех рукописей Пушкина в Пушкинский Дом тетрадь поступила на хранение в Рукописный отдел ИРЛИ АН СССР, где она получила новый шифр — № 836. Далее в нашей работе мы будем ссылаться на этот шифр и пользоваться старым лишь при обращении к академическому Полному собранию сочинений Пушкина, в котором все ссылки даются ещё по старым («румянцевским») шифрам.

Третья масонская тетрадь, как это показывает её порядковый номер, является последней по времени её заполнения рабочей тетрадью из числа полученных Пушкиным еще в Кишиневе от Н. С. Алексеева (после закрытия кишиневской масонской ложи «Овидий», где эти тетради предназначались для ведения документации ложи). Всего таких тетрадей, идентичных по своему внешнему виду,