– Не отчаивайтесь так. – Говорю я. – Я как-нибудь справлюсь. – Добавляю я и всеми своими неуклюжими действиями – я присел и попытался отыскать раздавленные очки – показываю ей, как я вообще не справлюсь и не способен в своём подслеповатом состоянии справляться хоть с чем-то.
– Они у меня. – Обливаясь кровью в сердце, чуть ли не прыская слезами от моего обречённого и такого жалкого вида, где я пытаюсь нащупать для себя нить Ариадны, ведущую меня по жизни, раскаивавшимся голосом проговорила незнакомка.
– Да? – констатирую я факт ею сказанного, посмотрев на неё со своего из низу положения, где я тянусь к её свету через свою слепоту.
– Да. – Подтверждает она.
– И с ними ничего нельзя сделать? – с нескрываемой тревогой, но уже со знанием самого трагического факта, всё же хочу услышать подтверждение этого факта я.
– Боюсь, что да. – С безнадёжностью сказала она, разводя в стороны руки.
– И что теперь делать? – чуть ли не сажусь я на свой зад, осаженный на него этой новостью.
– Я вам куплю другие. – Наскоро, боясь чего-то не успеть, говорит на подъёме незнакомка.
Но она не ожидала, что в моём лице столкнулась с куда как большой сложностью разрешения касающихся меня проблем, и со мной не может быть простых и таких прямых решений.
– Но на это уйдёт время. – С печалью в голосе говорю я. – А как же она? – с нотками отчаяния в голосе задаюсь вопросом я, ища ответ на него в её глазах. А она никакого понятия не имеет, о чём вообще это я и кто эта она.
– Вы это о чём? – переспрашивает меня она.
Я делаю до чего же грустный и жалостливый взгляд человека, в ком до сего момента, до этой судьбоносной встречи с разрушительницей всех моих будущих жизненных планов и в частности очков, ещё теплилась надежда на хоть какое-то безмятежное будущее, но теперь мне уже никто не поможет, ведь я не смогу отчётливо увидеть и встретить ту, с кем у меня была обговорена здесь неподалёку встреча. На которую опаздывать я не имею никакого права. И пытаться меня утешить тем, что этот вопрос можно исправить своим личным вмешательством – я сейчас к ней пойду, кстати, где она? И всё ей объясню – не нужно. Ведь будет нарушено главное в этой для неё и для меня встречи – сказочная иллюзия открытия друг друга для себя. На место которой, вдруг вы, и не пойми кто, придёте, тем самым принеся для неё разочарование. И даже если вы сможете её убедить в моей не вине, всё равно она первое, что во мне увидит, так это обман её доверия.
– У меня здесь неподалёку была назначена встреча. – Говорю я до чего же самому противным голосом какого-то ущербного человека и просто нытика. – И как теперь спрашивается, я перед ней предстану. Ничего в ней не видящим и не просматривающим из того, что она именно для меня в себе приготовила, а только одну формальность, лицевую сторону самой себя, без всякого наполнения душевности. – Здесь я актёрски вздохнул и добавил. – А может и того хуже, я её не узнаю. – Вот прямо врезать самому себе хочется за такую свою подлоту, и не пойми откуда во мне взявшуюся.
А загоняемая моим прескверным характером на скамейку обвиняемых незнакомка, куда спрашивается она смотрит, и ведать не ведает, видеть не видит во мне всю эту душевную хромоту, и верит каждому моему слову и тоскливо-вымученному взгляду куда-то в сторону ей за спину, где, исходя из моих заверений, во все мокрые от слёз глаза, безутешно ждёт моего появления несчастная влюблённая, уже искусав все свои губы и попутно свои ноготки. – Где же мой любимый?! – так и разрывается её сердечко от ожидания запоздавшего влюблённого, давшего ей столько беспричинных, конечно, но так сладко описанных в переписке надежд. И куда бы она не посмотрела, пусть и не совсем отчётливым взглядом через линзы своих толстенных очков (это у нас общее), нигде её не ждёт успокоение, а одно лишь отчаяние. И всё благодаря не поворачивается язык так сказать, а по вине безответственности этой моей новой знакомой с самым негативным оттенком.
На что моя новая знакомая делает удивительное для меня заявление. – А как же сердце? – вот такое она у меня спрашивает.
– Что сердце? – не сразу я пойму заданного вопроса.
– Оно направляет взгляд любви. – А вот теперь я понял, что она имела в виду. Хочет меня подловить на не соответствиях и оговорках. Ничего у вас, хитрейшее создание, не получится. У людей, лишённых одного их органов чувств, обостряются все остальные. И я отлично вижу, к чему вы тут клоните. Что же насчёт того чувства или органа во мне, за чей счёт все остальные увеличили свои способности, если учесть то, о чём она не знает, а именно мою не слепоту, то скорей всего это моя душевная ущербность, раз я себе позволяю вот такие душещипательные сцены коварства собственного исполнения. А может моей душе просто тоскливо и скушно без стороннего внимания.
– Может итак. – Соглашаюсь я, но с существенной поправкой в моём случае. – Но это первое моё с ней свидание, и ещё рано заявлять о таких серьёзных вещах и полагаться на этот жизненный компас. – С долей понурости в себе за то, что я ещё обойдён тем, что называется любовью, и меня чуточку гложет зависть в сторону тех людей, кто ею был познан, проговорил я, вздохнув.
– Согласна. – Вздыхает моя новая знакомая, чем в себе выдаёт такое же в своей жизни упущение. И всё из-за своей спешки за бренными вещами. Нет у неё времени сделать такую существенную для своей жизни остановку на ком-то, и познать жизнь не односторонне, а с обоюдной стороны взаимоотношений.
А вот теперь настал момент моего не пассивного включения в происходящее вокруг меня и этот диалог. Где я привстаю со своего уже насиженного места, и с этого глаза в глаза уровня нахождения друг перед другом, где я себе могу позволить не только не скромные взгляды на свою визави – я предельно близорук и моя настойчивость и упорство во внимании к ней, считается за мою объективизацию окружающей меня среды, – но также я могу её игнорировать и принижать своим взглядом поверх её головы в сторону только для меня доступного, обращаюсь к ней.
– Я думаю, что мне нужно идти. – Говорю я растерянно, и прямо по мне видно, что разориентированно смотрящего в разные стороны. И если меня сейчас одного отпустить, то не сложно предугадать финал этого моего отпуска от себя зрячего. Я, переходя дорогу, само собой на красный свет, так всегда сопутствующий подслеповатым людям, попаду под машину, или же напорюсь прямо пузом на какую-нибудь вылезшую специально для меня арматуру.
И у моей новой знакомой определённо нет другого выхода после этих моих слов, как только предложить мне свою помощь. От которой я вначале для вида отказываюсь – уж очень доставляет мне, такому негодяю, удовольствие, когда меня просят лица милого и приятного женского пола – после чего, я, конечно, убеждаюсь в том, что мне такая, именно в её лице помощь просто необходима – я попытался сделать самостоятельный, ни от кого независящий шаг и сразу напоролся на ветку, торчащую сбоку от рядом находящего дерева, и как всему итог, я взят ею за руку.
Так что моей новой знакомой, представившейся Алисой мне, как слепому Хью, – откуда, спрашивается, я вас знаю? – наморщила на лбу свои морщинки Алиса, и узнала, какой я всё-таки выдумщик…Кто? – Фома. – Пойдёт, – пришлось приложить некоторые усилия, чтобы, как я мельком, как и она брошенным взглядом заметить по своим часам, что у неё есть на меня время или что-то другое, затем бросить косой взгляд по сторонам из непонятных для меня побуждений, и уж затем только направить своей рукой меня на правильный путь. Вначале до оптики.
И вот мы в оптике, где я, исходя из своего состояния быть на короткой ноге со своим отличным от нормального зрением, должен себя чувствовать, как, к примеру, дома – сюда я заглядываю по мере необходимости по-новому прозреть (что очень часто), раз хирургическое вмешательство не гарантирует мне свет в конце тоннеля – но я так себя не только не чувствую, а скорей волнуюсь при встрече с неизвестным. О чём я, конечно, не буду распространяться, но вот что говорить и как себя вести, то главное тут не спешить. И, как оказывается, дальновидно поступила Алиса, прихватив с собой мои разбитые очки, по которым можно определить нужные мне диоптрии.
Но я рано обрадовался, нынешняя система взаимоотношений между продавцом и покупателем даже такой специфической продукции как очки, предполагает навязывание вам, скажем так, добавочных тем для размышления. И продавец в оптике, определённо видя по мне, что меня сюда привела не только необходимость заменить очки, но во мне также проглядывалась личная разориентированность, решил по полной этот момент во мне использовать, как бы из профессиональной необходимости спросив меня о моём зрении. – Какие линзы вы носите?
А я дурак сразу и не сообразил, о чём меня сейчас тут спрашивают, и с долей удивления даю ответ. – Для зрения. А какие ещё! – усмехаюсь я такой удивительной инфантильности продавца.
– Я может не правильно выразилась. – Поправляет себя продавец. – Я имела в виду единицы диоптрий.
И опять ничего не понял я из мне сказанного. О чём я так и говорю. – Вы меня пытаетесь запутать всеми этими мало для меня вразумительными, научными терминами. Из чего я ничего не пойму. И если вы сейчас мне всё не разъясните более доступным языком, то вы не только не получите никакой выручки, ради которой вы и пустились в эту словесную абракадабру, а потеряете меня в качестве клиента.
[justify]– Скажите, какое у вас зрение? – а вот теперь понятно изъясняется продавец. Правда, для меня в некоторой степени симулянта, этот вопрос только всё усложняет, и мне нужно немедленно найти на него уводящий в сторону от ответа