– До прихода к вам сюда, было подвержено стремлению всё видеть, но на пути к этому стояли физические особенности моего организма, философски оправдывающие мою ограниченность все зрения тем, что всё видеть и знать даёт многие печали, и для начала будет совсем не плохо видеть самого себя и то, что у тебя под ногами лежит. – Вот такой спитч выдаю я, вгоняя в обструкцию разума всех моих слушателей. И больше, конечно, продавца, кому решать, что делать с этим моим ответом. И теперь уже она нашла ответ в чём-то схожий с моим.
– А если самыми простыми словами. – Спрашивает она.
– Моё зрение до прихода к вам сюда, не имело никакого отношения к настоящему. – Многозначительно говорю и смотрю взглядом истины (то есть слепца, кто видит сквозь людей и время) на продавца.
– Для этих случаев у нас есть окулист. – Делает вот такое, впрочем, не сильно и неожиданное заявление продавец. – Она вас осмотрит и проконсультирует насчёт вашего зрения. Что скажите?
А что я могу сказать, как только согласиться с ней, правда, сверившись со стоящий рядом со мной Алисой. Кою ни под каким видом нельзя пускать со мной на осмотр окулиста. Для чего у меня есть подходящие для такого её убеждения слова.
– Вы меня здесь подождёте? – трогательно так спрашиваю я Алису, подразумевая в тональности своего голоса не бросать меня здесь одного, вы ведь мне так нужны.
А Алиса итак не собиралась никуда уходить. И не только не собиралась уходить, а она желала принять самое деятельное участие в моей постановке на ноги в кресле окулиста, за чьей работой она хотела понаблюдать. А вот этого уже мне не надо. И я, заранее купируя это её вмешательство в мою личную жизнь, заявляю ей следующее. – Я бы хотел, чтобы вы пошли со мной, но знаете, вопрос здоровья находится в области слишком личного и конфиденциального, что будет лучше, если вы меня здесь обождёте.
И Алиса, что за умничка, всё верно поняла из того, что я ей сказал. Я при ней буду волноваться и не то чтобы не видеть указываемые окулистом буквы для моего за их счёт прояснения, а я их все напрочь забуду по причине обуявшего меня сердечного влечения в сторону самого неведомого и задушевного.
– Можете не спешить. Я буду вас ждать. – Так сердечно сказала этой Алиса, что я в себе на мгновение потерялся от уходящей из под моих ног земли, и оно того стоило, то есть куда-то, пусть даже навсегда уйти, чтобы такие слова надежды услышать. И пусть даже ты будешь обманут в своих надеждах той, кто само собой не подумавши сказала обрекающие тебя на вечную любовь к этим пожеланиям слова, ты уже познал момент счастья.
И Алисе не пришлось долго меня ждать. И не только потому, что и у меня не было никаких сил ждать окончания этого момента разлуки между практически незнакомыми людьми, но в тоже время Алиса дала мне возможность себя познать так, как я себя до этого не мог познать, а в основном по той причине, что мной как надо и по делу было разъяснено окулисту, что я тут забыл и что мне здесь нужно. И показывать пальцем в её сторону я не буду, но вы можете, так уж и быть, понаблюдать со стороны за этим увлекательнейшим представлением того, как я буду втирать очки одной особе.
На чём мы и расстались. И я вернулся в центральный зал оптики из помещения окулиста. Где я на немой вопрос продавца, сунул ей в руки рецептурную записку от окулиста, а сам занял специальный стульчик для клиентов, косясь при этом в сторону продавца, чьё выражение лица после прочитанного на рецепте вызывало у меня неподдельный интерес. Как, впрочем, и у Алисы, даже несколько испугавшейся того, как на неё почему-то посмотрела оценочным взглядом продавщица. А на меня что смотреть, когда я ответно не зрячий.
И пока продавщица удалилась в сторону поиска подходящих для меня очков, несколько напуганная таким своим выделением продавщицей Алиса, обратилась ко мне за помощью в разрешении этого вопроса.
– Ты видел, как она на меня посмотрела? – одёрнув меня в свою сторону, прежде всего, обуреваемым волнением, а уж только за тем вопросом, Алиса только после своего обращения ко мне спохватилась на том, что как-то некорректно было ко мне обращаться с таким вопросом. И мне может быть сильно обидно за то, что она не ценит мои чувства, раз в её памяти так и не зафиксировалось такое моё зрительное положение. Ведь только те люди, кто к вам совершенно безразличен, с постоянством совершает вот такие зрительные ошибки.
Но я выше этого и даже самого себя. И я не буду её укорять во всём том, что она заслуживает, а просто скажу. – Нет. – Здесь Алисе даётся обширное поле для своего размышления над тем, что нужно говорить и не говорить в квартире повешенного (всё верно, о верёвке не стоит), но только самое малое. А всё потому, что продавец появилась, неся в своих руках всего лишь одни очки. Что в первую очередь указывает на её наглоту и излишнюю самонадеянность, раз он смеет считать, что она знает, что мне подойдёт (это с какой стати?!), или же на то, что выбор очков у них до неприличия скуден и им кроме этих очков не о чём о себе заявить. И мной принимается второй вариант. И пусть продавщица мне скажет огромное спасибо за то, что я не навлёк на её голову ярость проклятий Алисы, в момент сообразившей, с чем связано эта беззастенчивая наглость продавщицы, таким образом, посмевшей всем тут и в частности ей заявить о том, что только она будет определять границы моего мировоззрения, и дальше чего мне запрещается заглядывать.
– Мой милок, отныне будет смотреть через эти очки только в одну правильную сторону, как понимаете, только в мою, и другой вариант не рассматривается. Эти очки открывают окно возможностей только в мою сторону, а все другие стороны создают мрак темноты. – Вот такие удивительные тактико-технические характеристики обозначает продавец мне и этим очкам.
Но я и без очков умею заглядывать на несколько шагов вперёд не только самого себя, но что главное, предполагаемых за действиями событий. И без какого-либо замечания со своей стороны беру очки в свои руки, и …делаю вдумчивую паузу прежде чем их водрузить на свой нос. Что естественно вызывает свои вопросы у Алисы.
– Что-то не так? – смотря на меня, спрашивает Алиса.
– Что-то волнуюсь. – Вздохнув, виновато улыбнулся я в ответ.
– А что так? – делает непонимающий вид Алиса, видимо желающая услышать пояснение этого своего волнения в моих устах.
– Вы не обидитесь? – задаюсь я уж что за странным вопросом к Алисе. И она, до конца не понимая, что заключается в этом моём вопросе, спешит на него ответить. – Нет, конечно. – Говорит она.
Ну раз так, то получите милая Алиса горькую правду откровения.
– Я боюсь вас увидеть не такой, какой я сейчас вас вижу. – Признаюсь я. И Алиса, ожидаемо как в рот волы набрала от такого хода моей мысли. И осознание ею того, что она может мне и не понравиться, заставило её занервничать, испугав. И убежать отсюда под весьма веским предлогом, – я не собираюсь быть для вас разменной монетой, и не смейте меня рассматривать своим личным эгоцентризмом, – она не может. Ведь тогда она продемонстрирует слабость и не уверенность в самой себе. Кто, как оказывается, не такая уж и красивая, или ещё хуже, так себе, и что тогда делать и как дальше жить с такой правдой жизни о себе.
В общем, передо мной стоит не для каждого ума переносимая задача, как быть честным или как правдиво соврать, если нет никакой возможности быть честным хотя бы не с самим собой. Так что моя нерасторопность и в некоторой степени въедливость в процесс принятия решения оправданы причинно-следственной связью и вниманием ко мне замолчавшей до момента вынесения мной ей приговора Алисы.
И вот я, не торопясь и со своей аккуратностью надеваю на нос очки, смотря перед собой ничего не видящим взглядом, за которым ведёт непрерывное напряжённое наблюдение Алиса, и… Со стороны как будто вообще никак не двигаюсь, зафиксировавшись в одном положении, но со стороны меня я всё-таки движусь к раскрытию мира вокруг меня – я фокусирую свой взгляд через эти очки. Где совершенно не важно, сколько их линзы помещают в себе диоптрий, и на что они заточены смотреть и главное видеть – они могут в себе нести линзы с фокусированные на плацебо, а не на искажение мира в сторону выпуклости или же вогнутости – а для меня любой взгляд через очки, как взгляд через посредника, со своим косвенным касательством взгляда отстранения.
Но долго я не могу задерживаться на этом своём принятии окружающего мира и его включения меня в свой реестр, когда меня прожигает своим взглядом нетерпения и одновременно страха Алиса. Она ведь тоже ждёт вынесения с моей стороны приговора. А вот почему ей так важен мой взгляд на неё и вывод из него, то это захватывающая меня лично ситуация.
И я, прежде чем её огорчить смертельно или наоборот, вознести на небеса от радости, предупредительно ей сообщаю о своём страшном во всем обратных смыслах этого слова желании, наконец-то, полноценным взглядом на неё посмотреть.
– Ты готова? – вот такую почему-то, провокационную вещь я ей сообщаю.
А Алиса определённо растерялась от такого с моей стороны вдруг решения и уже пора что ли, рефлекторно вытянувшись в себе в самой представительной как она это считала манере – всю из себя выкатила – и замерла в ожидании моего к ней поворота.
Ну а мне и самому страшно выдать себя перед Алисой с потрохами в плане своего не настоящего, а притворного первого взгляда открытия. Ведь я её всё-таки уже видел, и вот это, а не признание за ней её не красоты, какой по факту не было, мне и нужно было сейчас в себе скрывать. Что до невозможности трудно сыграть.
[justify]И, наверное, по этой причине, я и сам в ответ на её немигающий на себя взгляд чуть ли не в себе отмер. И вот что это значит, пойди тут пойми. А если учитывать запредельное в Алисе напряжение и волнение, кои сыграли на моей стороне, не дав Алисе