Портрет девушки в розовом

Я хожу по улицам, затеняя лицо широкополой шляпой и надев одежду, скрадывающую очертания моей фигуры – фигуры, которая прежде была заурядной, а теперь стала слишком приметной благодаря возрасту, который уродует тело по разумению своему. Или по отсутствию разумения, если так вам угодно. Хотя, нужно ли благодарить возраст? Годы – это проклятие, которым Господь пометил всё племя человеческое еще во времена праматери нашей Евы.

Да, я не хочу, чтобы меня узнавали, и причины этого просты. Я слишком известен. Меня уважают, боготворят, ненавидят и подвергают насмешкам. Со мной здороваются, берут интервью, фотографируют, мне несут на рецензии художественные поделки, лезут в мою квартиру. Здесь все: экзальтированные старухи, журналисты, студенты – и художники, художники, художники…

Ну да, я – Федор Карманов, тот самый. Говорят, что я убил живопись, но мне нечего стыдиться. Потому что это не я убийца: живопись убили вы. Вы. Но прятаться приходится. Из-за отупляющей усталости и назойливого внимания к моей персоне.

Началось всё очень и очень давно – еще до того, как я поступил в московскую Академию живописи. Я был обычным школьником из Саратова, которого природа наградила верной рукой и хорошей зрительной памятью. А что еще нужно для того, чтобы стать живописцем? Я ловко малевал этюды, ляпал портреты одноклассников, удивляя их тем, что могу добиться сходства с живописуемым, мазал умилительные пейзажи окрестных берегов Волги – и мне было достаточно. Дальнейший путь казался предопределенным: какой-нибудь ВУЗ с уклоном в изобразительное искусство, затем – дизайн, или работа в мастерской, клепающей ненужные чашки-тарелки «под гжель», летом - подработка скоромазаньем портретов пастелью на пешеходной зоне в Саратове или где-то еще, создание клиентуры из состоятельных людей для написания «солидных» портретов маслом в классическом стиле…

Поначалу так всё и шло. С отличием закончив художественное училище, я поехал в Первопрестольную и поступил – не без труда – в Академию. Шел 2016 год.

Глава 1. Зойка

С Зойкой я познакомился именно в семнадцатом, в роковом году, когда исполнилось сто лет с Октябрьского переворота. Вы помните, что по странному стечению обстоятельств в тот год также случился бунт. И бунт, и моя любовь были, в полном соответствии с русской традицией, бессмысленными и беспощадными.

Зойка была моей однокурсницей. Именно она отвлекла меня от бесконечного копирования чужих картин, от муштры, к которой сама моя пассия была органически неспособна. Я был провинциал, она же – рафинированный продукт столичной селекции. Я полагал, что в живописи уже всё создано, и наш удел – создание вариаций по классическим образцам с поправками, вносимыми злобой дня; она же легко порхала по верхам и с изяществом, поражавшим меня, делала вещицы, которые были шокирующее самобытными, хотя и поверхностными, и не требующими ремесленной изощренности.

Наше знакомство произошло на вечеринке, устроенной на чей-то квартире, по случаю… нет, не помню уже, какому. Зойка была вместе с рыхлым наголо стриженным парнем, которого я невзлюбил моментально, но не Зойка была тому причиной. Его звали Виктором. Он был одет с той небрежной простотой, которая сразу выдает человека уверенного в себе  и при деньгах. Я же был, судя по фотографиям той поры, угрюмым полуподростком, которому в студенческой общаге было негде не только погладить свое барахло – у нас и душа-то не было. Все мои деньги, заработанные случайными приработками, съедали холсты, краски, бумага и прочие необходимые для освоения ремесла вещи. Растоптанные кроссовки и безобразно вытянутые джинсы, дешевая майка и свитер невнятных цветов составляли едва ли ни всю мою одежду – и для лекций, и для пленэров, и для разгрузки вагонов на «Товарке». Комплексовал я страшно, а потому изображал безразличное высокомерие. К тому же девчонок я боялся до потери речи, до заикания.

В тот раз всё было как обычно на таких вечеринках: пили, ели салаты из супермаркета, орала музыка, кто-то целовался по углам, в соседней комнате, где была спальня, слышалась характерная возня. Я быстро набирался, а Зойка о чем-то говорила со своим спутником. Было понятно, что они ссорятся. Кончилось все неожиданно: парень ударил Зойку, и я почти радостно и очень быстро набил ему морду.

В общем, через несколько минут мы с Зойкой ушли – а кто же еще должен был провожать ее после случившегося? Время было позднее, такси поймать было невозможно из-за забастовки таксистов. Мы шли к автобусной остановке. Меня еще поколачивало после драки. Зойка молчала. Я думал: может, она злится из-за Виктора?

Я посадил ее в автобус и был уверен, что на том история и закончится – но на следующий день обнаружил ее сидящей рядом с собой на лекции по истории живописи. Помню, как я стеснялся своих рук с грязными ногтями, с несмываемой краской…

Зойка была вполне заурядной внешне, и я это вполне осознавал. Но глаза! Но наклон головы! Но голос, улыбка! В этом было что-то иррациональное и наполненное множеством тайных смыслов. Я по памяти пытался рисовать ее карандашные портреты. Получалась совершенная чушь: несмотря на портретное сходство, то, что так привлекало меня в моей пассии, ускользало, как мокрый обмылок из рук, а оставалось нечто сходное с фотографией из паспорта, казенно-омертвелое и застывшее. И это – несмотря на мой опыт, неплохую технику, глазомер!

Как бы то ни было, но нас тянуло друг к другу, и в этом во всех отношениях невозможном союзе наличествовала странная гармония. Вероятно, она была сродни той, что объединяет камамбер с французским вином. Роль сыра с тухлинкой, очевидно, принадлежала мне.

Разумеется, поводом для большинства наших разговоров служила живопись. А о чем же еще могут говорить двое студентов художественной академии? (Вот тут у меня возникли сомнения: мой сын учится на физфаке, но с подружкой он о физике не разговаривает. Нет, я не подслушиваю их бесед. Но неужели для того, чтобы поболтать на профессиональные темы, нужно запираться?)

Я наивно полагал, что если хорошо знаком с классической живописью, если фрески Микеланджело или картины Перова памятны мне до последнего мазка, то я соображаю в живописи лучше Зойки и имею право навязывать свое мнение. Понимание того, что женщину, особенно любимую, нельзя переделывать, пришло мне много позже. Даже Бог, сотворив Адама по образу своему и подобию, не сумел сделать этого с женщиной. Вероятно, она воспротивилась – и последствия этого человечество расхлебывает с момента изгнания из рая.

Однажды Зойка притащила меня на вернисаж, где демонстрировались инсталляции модного в ту пору художника. Я с недоумением смотрел на странные сооружения, груды какого-то мусора, светящиеся и трещащие механизмы, и не понимал, что подружка в них находит. Я сказал ей, что считаю автора шарлатаном.

- Послушай, - сказал я: - Вот эта куча пустых бутылок, упаковок, презервативов и тряпья называется «Цивилизация». По-твоему, это – произведение искусства?

- Конечно, - ответила Зойка. - Разве ты не чувствуешь инфернальности, жуткой отрицательной энергии, исходящей от этого? Разве художник не продумал положения каждого предмета и не поместил его в надлежащем месте? Разве не отражает оно обесценивания комфорта и захламленности бытия, омертвления природы от наших дел? Разве эта инсталляция не показывает грядущего Земли, которая утонет под грудами мусора?

- Нет! Я вижу тут только кучу мусора и хлама. Картина Рафаэля останется гениальной и узнаваемой, где бы ее не поместить; этот же мусор мгновенно затеряется на любой свалке – да там ему и место. Мадонна с младенцем прекрасна – и та картина задает направление для искусства. А куча хлама омерзительна – и потому к искусству отношения не имеет.

- А ты уверен, что Рафаэль на свалке будет востребован? Или же бомжи бросят ковыряться в дряни и застынут в экстазе возле «Мадонны»? Нет, картина требует рамы – в самом широком смысле. Зритель – это тоже рама, и музей – рама, и вся история живописи – рама. Кстати, о прекрасном: что восхитительного можно увидеть в «Апофеозе войны» у Верещагина? Кучу черепов? И чем же она эстетичнее этой груды, как ты говоришь, хлама?

Мы едва не поругались, но я чувствовал смутную правоту в том, что говорила Зойка. Впрочем, она была наполнена жизнью и радостью по самые ноздри и легко обнаруживала эстетику там, где мне виделись лишь бессмысленные нагромождения форм и цветов. А еще Зойка пообещала познакомить меня с неким Иваном Пафнуткиным, уверяя, что он-то разъяснит мне всё как есть, поскольку она сама не сильна в теории искусства. Что-то скандально-знакомое было в этом имени: Иван Пафнуткин.

Зойка, Зойка… Я понимаю, что женщин не покупают, а завоевывают – пусть это и расходится с циничной моралью наших времен. Роза ли, беляш ли, купленный для женщины в подземном переходе – это не товары для обмена на любимое тело, а лишь символы призыва к сближению. Не так ли австралийский шалашник строит гнездо и украшает его разноцветными камешками? Нужны ли эти камешки его будущей подруге? Нет, конечно, птица не ест камней – но она либо принимает подношения благосклонно, либо отвергает. Вот так и женщины. Но отсутствие возможности что-то подарить Зойке угнетало меня страшно. Букетик полуувядших астр меня разорял, поход в кино грозил будущим голодным обмороком, совместный ужин в кафе ввергал в нищету. Зойка этого либо не замечала – и напрасность жертв бесила меня, либо замечала – и это было унизительно. Но еще унизительнее было принимать подачки от Зойки. Ее родители входили в московскую элиту – что-то там архитектурно-музыкальное или же строительно-театральное, и проблемы денег для Зойки не существовало. Она могла с великолепной небрежностью пригласить меня в «Ленком», не понимая, что там я буду выглядеть, как огородное пугало на показе мод от Славы Зайцева. Само понимание того, что в «Ленкоме» мне придется вести Зойку в буфет, повергало меня в ужас,  и я придумывал поводы для отказа. Отказы Зойка тоже принимала равнодушно – и шла без меня. А я в своей общаге ворочался на провисшей кровати и до утра мне виделось, как Зойка с Виктором выходят из театра, ловят такси и едут куда-то вдвоем. Утром я вставал разбитый и уверял себя, что с Зойкой пора завязывать – но в Академии она, свежая, радостная, подходила ко мне и все мои намерения расстаться исчезали. Так, наверное, при виде шприца с дозой истаивает у наркомана твердая решимость «завязать».

Впрочем, мы постепенно сближались – но я уже понимал, что так и останусь для Зойки чем-то вроде добровольного исполнителя роли сторожевой собаки, которую можно дрессировать, которая защищает и за которой забавно наблюдать. Но разве кто-то спит со сторожевой собакой? С другой же стороны, я относился к свой подруге как к существу, которое можно обожать – но прикоснуться к ней было совершенно немыслимым святотатством. В общем, идиотски-платонический роман без надежды на счастливое разрешение, унылый и нелепый.

Гл. 2. Иван Пафнуткин

Как-то Зойка пригласила меня к себе домой. От этого приглашения меня бросило в холодный пот, но оказалось, что мне не придется ни