министерства культуры, и была изрядная драка, с трупами. Примерно то же было у нескольких театров, а здание Публичной библиотеки подожгли. В пушкинском музее порезали картины Рубенса («Те, что с толстыми бабами» - продемонстрировал эрудицию таксист). А в Питере попытка взять Эрмитаж кончилась свирепым разгоном фанатиков, какие-то парни в тельняшках и широченных красных штанах охаживали нападавших битами с шипами и кололи заточенными арматурными прутьями. И будто бы мертвяков были горы.
Общага по случаю позднего времени была закрыта. Тетя Люся, вахтерша, открыла не сразу, долго пялилась в глазок, ворчала… Еще хватило сил согреть чайник и нащупать на столе остатки от ужина, которым трапезничали на сон грядущий двое моих «сокамерников». Кое-как перекусив, я свалился на кровать – но сон, несмотря на усталость, не шел. Перед глазами мельтешили горящие обрывки, синеющая рука, окровавленная простыня, чьи-то разинутые пасти и лысина Зойкиного папаши.
***
Утром, разбитый и с больной головой, я включил старенький наш телевизор. Мои товарищи только глубже зарылись под одеяла и побурчали что-то, но на явный протест не решились, ибо учились на курс младше и я держал их в черном теле. Да и работа на «Товарной сортировочной» давала мне преимущество в части физической формы.
Понятное дело, на всех каналах только и говорили, что о вчерашних событиях. Выходило так, что активисты союзов «Черная Сотня», «Русский монархический союз», «Воцерковление» и других, договорившись с помощью Интернета, попытались захватить власть. Попытка была беспомощной и плохо организованной и дальше всего продвинулась при захвате учреждений культуры. Но нападения на здание Думы, Госбанк и телецентры были мгновенно купированы полицией, а попытки привлечь на свою сторону военных провалились полностью. Вероятно, расчет делался на то, что большинство населения будет увлечено религиозными лозунгами и символикой. Официальная Православная Церковь и руководство других конфессий решительно отмежевались от заговорщиков и осудили их действия. Архипастыри уже сегодня проведут молебны за гражданский мир и поминовение погибших. Зачинщики беспорядков арестованы, ведется следствие. Оценивается понесенный ущерб.
Прозвучала и странная информация: по утверждению одних журналистов, множество картин, и среди них «Черный Квадрат», было уничтожено. Другие же заявляли, что самолично видели все названные шедевры на положенных им обычных местах. Погромщики же давали путанные показания.
Какая-то мысль дятлом застучала в моей темной черепушке – и тут же пробилась на свет. Я включил планшет, нашел телефон Следственного комитета и позвонил туда по мобильнику. Сначала долго слышались гудки, потом мертвый женский голос автоответчика предложил: «Если вам нужно то-то, то наберите цифру один, если иное – нажмите «два», а коли третье – давите все цифры подряд»… Наконец, трубку взял какой-то мужик. «Оперативны дежурный такой-то» - представился мужик. Я тоже назвался и скороговоркой протарахтел: «Предполагаю, что подлинники в Третьяковке сожгли, а вывесили копии, сделанные идеал-копирами. В таком случае, в запасниках должны быть и иные дубликаты».
«Ну, не вы первый… Тут каждые две минуты звонят и предлагают в запасники залезть. А мы роемся уже. Я – оперативный дежурный. Спасибо за мнение, оно будет учтено» – ответил мужик и положил трубку.
***
В последующие дни Зойка не отвечала на звонки. На занятиях в Академии ее тоже не было. Идти же к ней домой я не решался.
Наши педагоги были какие-то растерянные. Часть лекций отменили. Все время проходили заседания кафедр и советов.
Всплыл скандал, который всячески смаковали СМИ: в запасниках действительно нашли множество копий самых ценных картин – вернее, клонов, потому что отличить их от оригиналов не мог никто. Не были скопированы только самые древние работы, потому что радиоуглеродный метод все равно выявил бы подделку. Директора и Пушкинского музея, и Третьяковки в один голос твердили следователям, что уничтожены были именно копии картин, а оригиналы сохранены, но подтвердить или опровергнуть сказанное было невозможно.
Несколько студентов, моих однокурсников, забрали в деканате документы. Кто-то уходил совсем, кто-то взял длительные академические отпуска. С одним удалось поговорить:
- Куда теперь?
- Может, в политех пойду, или на дизайнерские курсы подамся. Или в фотографы…
- А почему уходишь?
Он пожал плечами:
- А что, сам не понимаешь? Нашим картинкам теперь – грош цена. Не дороже расходников идеал-копира. А скоро будет и того дешевле. И раньше-то наш брат не жировал, а теперь и вовсе никому мы не нужны…
Я и сам был в сомнениях: что-то будет завтра?
А завтра было вот что: во-первых, позвонила Зойка и сказала, что уезжает. Уезжает насовсем и навсегда. Родители нашли работу «там», и учиться она будет по части журналистской, и тоже «там». Прощаться не надо.
Говорила Зойка ровно и спокойно. Я же слушал и ровным счетом ничего не испытывал. Какая-то часть меня с холодным ехидством нашептывала, что я – скотина бесчувственная и сам виноват, поскольку лох и неудачник, еще один «я» злорадно обещал, что позднее накатит. И действительно – накатило. Тоска была неимоверная, и чувство ревности неизвестно к кому, и одиночество, и безразличие к жизни, и желание вот сейчас же бросить все и уехать к черту – при полном отсутствии потуг сделать хоть что-то.
Теперь целыми днями я лежал на кровати в общежитии, небритый, отощавший, пропахший табаком и напряженно думал – но вряд ли мог сказать, о чем именно. Наверное, это можно было назвать судорогой интеллекта: максимальное болезненное напряжение при отсутствии движения мысли. Иногда пробовал рисовать портреты Зойки по памяти. Сходство, как и прежде, удавалось, но странное упрямство обязывало сделать невозможное: изобразить улыбку и абрис лодыжки, не рисуя лица и тела. Я в досаде бросал карандаш и рвал наброски, а потом начинал сначала.
Между тем, подходило время сессии. Нужно было предоставить обязательные работы, сдать зачеты, подчистить «хвосты». Я подправил кое-какие этюды, вставил в рамки пяток работ – и сессия была сдана, пусть и без блеска, но и без натяжек. Всё это не радовало меня: какому художнику хочется вариться в собственном соку при полном безразличии зрителей? В мае «Третьяковка» была временно закрыта, потому что билетных сборов не хватало даже на зарплаты сотрудникам. Прекратились коммерческие выставки, и даже на Арбате никто уже не предлагал нарисовать портрет, поскольку охотников позировать не находилось.
В тот же месяц пришла весточка от Зойки – обычное бумажное письмо из Бельгии без обратного адреса. Она деревянными фразами извинялась за то, что уехала не попрощавшись, сообщала, что вполне устроена. А еще она выходила замуж. Оказывается, я еще на что-то надеялся – и тоска снова навалилась, смяла и погребла.. Опять целыми дням валялся на кровати, пробовал пить – но водка не лезла в горло, да и купить ее скоро стало не на что.
Наконец, настало время обычного летнего ремонта в общежитии. Я кочевал из комнаты в комнату, перетаскивая тощие пожитки и непотребно матерясь на непутевую жизнь, Зойку, Церковь и ту неуловимую субстанцию, которая зовется судьбой.
В один из таких переездов в папке с набросками мне попалась визитка с телефоном Ивана Пафнуткина. Я тут же позвонил ему. Определенного мотива для разговора не было; быть может, я ожидал, что композитор скажет, где сейчас Зойка.
Я что-то бормотал в трубку, пытаясь придумать предлог для разговора, но Пафнуткин немедля взял инициативу в свои руки.
- А, Федор, э- э- э, Карманов, я правильно запомнил? Я сейчас на месяц уеду на гастроли. В середине августа встретимся. Телефончик ваш сохраню. Звякну сразу по прибытию. Будет о чем поболтать.
Этот разговор странно воодушевил меня. А может, просто исчерпались запасы апатии. К тому же удалось пристроить в художественный салон пяток миниатюр, а еще, к моему удивлению, нашлись недоросли, желающие подготовиться к поступлению в ВУЗы, где требовались навыки рисования. Я занялся репетиторством. В общем, к середине августа завелись кое-какие деньги, прежде ввалившийся живот попер наружу, а драные джинсы в пятнах от красок и драные кроссовки были отправлены в мусорный бак. Их сменил вполне пристойный гардероб.
А жизнь вокруг кипела. Было тепло, в скверах молодые мамаши выгуливали чад и катили коляски; стайки пацанов и девчонок носились на роликах и досках; играли фонтаны, одуряющее пахло душистым табаком и хризантемами – и эти ароматы последних дней лета были и грустными, и томными.
Тревога осеннего мятежа постепенно истаивала. Парламент принял закон, уравнивающий права верующих и всех прочих; культовые сооружения при государственных учреждениях запретили, сделав исключения для больниц, хосписов и тюрем. Часовню на территории Академии разобрали и перенесли куда-то. Наконец-то на Первом канале прошла публичная дискуссия представителей Церкви и РАН, в ходе которой было выражено мнение, что Церковь не вправе публично оспаривать научные результаты, что светские учебные заведения должны быть избавлены от опеки священников, а государственное телевидение освобождено от религиозной пропаганды. Согласились и с тем, что попечительство и благотворительность религиозных общин имеют право пропагандироваться где угодно и так, как нравится священникам – при условии, что это не будет сопровождаться миссионерством вне стен храмов и в государственных СМИ.
Всё это было замечательно, но меня волновала судьба живописи, поскольку с ней я собирался связать жизнь. И поводов для оптимизма становилось всё меньше и меньше.
Наконец, где-то числа двадцатого августа позвонил Иван Пафнуткин.
Глава 4. И снова Пафнуткин
Пафнуткин предложил встретиться в кафе «Кривая лира», что на Сиреневом бульваре. Это было довольно дорогое заведение, известное уютом и хорошей кухней и облюбованное служителями всяческих муз. Наверное, Пафнуткин уловил напряжение в моем голосе и тут же заявил: «Федор, у меня были очень неплохие гастроли, и издательства выплатили наконец-то гонорары. Так что гуляем. Имею право платить. А вы за это будете слушать, как я токую».
На том и порешили.
К кафе Иван пришел все в той же богемной одежке. Похоже, он уже был навеселе. Мы выбрали столик на открытой веранде, поскольку вечер был необыкновенно хорош, к тому же там дозволялось курить. Композитор заказал изрядное количество спиртного – «Для красноречия и бодрости разума».
Мы ели, болтали о каких-то пустяках, и вдруг Пафнуткин спросил:
- А вот скажите, Федя, как бы вы проранжировали искусства по силе эмоционального воздействия на людей?
Я задумался.
- Ну, всё индивидуально. И всё же первой, наверное, будет музыка. А вот что потом? Живопись? Кино? Литература? Театр? Архитектура? Черт ее знает…
- Вот именно! «Из наслаждений жизни одной любви музыка уступает, Но и она – мелодия» - процитировал Иван. – Но не странно ли это? Музыка действует только через уши, а восприятию звука в мозгах соответствует совсем маленький и примитивный
