участочек. Казалось бы, живопись, которая невозможна без зрения и использования огромного и сложнейшего участка мозговой коры, должна быть очень эффективна. Ан нет.
- Может, этот участок не приспособлен для сильных чувств, - буркнул я. Честно говоря, меня, как художника, излияния Ивана изрядно задели.
- Э, бросьте. Вон, порнуха, она на недорослей еще как влияет. А? – и он ткнул меня локтем в бок.
- Порнуха вцепляется не в чувства, а только в спинной мозг. А он уже командует по своему усмотрению.
- Вот! А ведь чувства наслаждения опираются на самые древние инстинкты, в позвоночнике нашем намертво зашитые.
- А кто сказал, что чувство гармонии древнее? Может, оно самое что ни есть современное, от коры, а не из подкорки?
- Ну уж прям, современное. Когда тетерева токуют, тетерка выбирает самого здорового, толстомясого, мордатого и наглого, а по совокупности – гармоничного. И всё ради потомства. Так что чувство гармонии у нее – дай бог всякому. Отсюда, кстати, следует, что сексуальная подоплека в каждом из искусств неизбежно присутствует. И заметьте: мозгов у тетерки даже меньше, чем у нашего премьер-министра… Древние инстинкты самые сильные. Еда и секс доставляют ни с чем не сравнимое наслаждение, и кулинарные умения на пару с порнографией могли бы стать самыми главными из искусств. Но вот незадача: с одной стороны, бытует ханжеская христианская традиция прятать от чужих глаз совокупление; с другой стороны, врожденный эгоизм заставляет есть и совокупляться вдали от чужих глаз – чтобы не было ненужной конкуренции. Тем самым утрачивается сопереживание, в искусствах необходимое.
И тут алкоголь наконец-то добрался до каких-то речевых центров, и меня понесло:
- Если бы всё было так, как вы говорите, то и эстетические каноны были бы врожденными. А на самом же деле всё не так. Женщины Рубенса – целлюлитные тетки, у Пикассо и Матисса они измождены, у Гогена порой и вовсе не поймешь, кто перед тобой. А идеалы мужской красоты? Египетские мужики времен фараонов, застывшие в профиль, гладки как тюлени. У греков – совсем иное: мускулистые, пропорциональные - но, может быть, они кажутся таковыми лишь потому, что античная традиция сильна в нас до сих пор? У папуасов же красавец обязательно изукрашен с ног до головы цветной глиной, башка в птичьих перьях, морда проткнута во всех направлениях, а в дырки заправлены клыки, рога и берцовые кости убитых врагов. Или же иные дикари из Новой Гвинеи, которые бегают по лесу голышом, а на причинные места одевают чехлы из коры. А чтобы выглядело бодрее, приподнимают эти чехлы бечевкой – и вид делается боевой, и красота с гармонией в порядке…
Пафнуткин поморщился:
- Все это – шелуха. Ну, у кого-то чехольчик, а у другого – мышцы и кудри, но при любом раскладе и в любой культуре молодой и здоровый будет красивее старого и больного. И вы забываете еще об одном: юный, здоровый и успешный, равно как и юная и здоровая, намеренно выставляют себя напоказ, и заставляет их это делать гормональная система. Смотрите, мол, люди добрые, какой я продвинутый, или продвинутая. Хватайте меня и несите в укромное место, будем плодить потомство. И для демонстрации вовсе не нужно, чтобы было реальное здоровье на виду, достаточно его символов. Символов! У павлина – хвост, у гамадрила - красный зад и синяя морда, у папуаса – чехольчик, у вас – новые джинсы и сытая физиономия.
Вот ведь, гад, углядел! А и в самом деле, новые штаны рождали во мне чувство уверенности. И в зеркало утром я смотрелся не без самодовольства.
Пока я предавался самоанализу, Пафнуткин упивался красноречием и часть его излияний проскочила мимо моих ушей.
-…и что же такое язык? Это система символов, каждый из которых обозначает некое понятие. Как осуществляется связь символа с понятием? А очень просто: эта связь есть результат договоренности. Никогда, никто и никоим образом не догадался бы, что символ «а» суть обозначение фонемы «а», если бы давным-давно кто-то не объявил: «С этой минуты всякий, увидевший такой-то значок, должен открыть рот и громко и внятно сказать: а-а-а… Ну, или хотя бы вообразить этот звук». Вся жизнь людская суть освоение, обмен и создание символов. Речь, письмо, мимика, жесты, искусства и даже наука – это системы символов, и, хуже того, символы вложены друг в друга, как куклы в матрешку, образуя иерархии. Но и это еще не всё. Один и тот же символ может означать разное в зависимости от контекста. Слово «множество» в математике означает одно, а в обыденной речи другое; козел в стаде, гимнастическом зале и сталеплавильном производстве - совершенно разные вещи. А уж если муж кажется даме козлом, то это означает, что семейная лодка идет ко дну.»
В общем, Пафнуткин всё свел к тому разговору, который начал в Зойкиной квартире: дескать, искусства – особый символический язык, описывающий эмоциональные состояния, и не более того. Видать, это было у него пунктиком, идеей фикс. Во мне нарастало раздражение оттого, что я не мог ничего внятного противопоставить Пафнуткину, но чувствовал его неправоту. И, чтобы прервать водопад словоизлияний, я брякнул первое, что пришло на ум:
- А что такое, с ваших позиций, религия?
- Браво, Федя! – прогромыхал композитор. – В этом направлении я еще не думал, но сами посудите: какой символизм! Какая концентрация способов воздействия на дух! Возьмите, к примеру, христианство. Здесь и крест как символ страданий, очищения и прорыва в жизнь вечную; здесь и массовые обряды, и музыка, и архитектура, и запахи ладана, и живопись, соединенные воедино. Религия – лишь высшее из искусств, совершенствовавшееся веками и потому неистребимое.
- А где ж там сексуальность? – ехидно спросил я.
- О, сексуальности в церкви предостаточно. И свеча, и жезл патриарха, и даже его митра, несомненно, символы фаллические.
Я почувствовал, что подташнивает. При всем моем упертом атеизме, в идеях визави виделся явный перебор. Он же продолжал:
- Сила религии, помимо прочего, в том, что символы ее конкретны и точны. Каждому верующему ясно, что означает тот или иной праздник, почему облачения такие, а не иные, какие образы содержит молитва. Музыкальное сопровождение в церковном хоре изумительно простое, гармонии канонизированы, а текст, сопровождающий музыку, точно указывает на ее значение. Так должно быть и в прочих искусствах. А что же мы видим на самом деле? Каждый художник творит по разумению своему, не утруждая себя разъяснением символики, единства символов нет, стандарты отсутствуют, ГОСТы не прописаны – и бедный юзер стоит перед какой-нибудь картинкой, не зная: плакать ли, смеяться? Конечно, попытки пойти по благородному пути простоты были – возьмите хотя бы того же Казимира Малевича с его Квадратом. Но и он внятно не объяснил, что сие должно означать – и потому у него было и остается множество насмешников. Почитателей, впрочем, тоже.
Такая болтовня тянулась и тянулась. От коньяка разболелась голова, стейк давно остыл и сделался похож на темную подошву. Хотелось уйти, но было неловко. Наконец, и сам Пафнуткин исчерпался. Было ясно: друг друга мы не поняли и следующей встречи не будет.
Глава 5
Всю ночь в общежитии мне снилось черт те что: косматые папуасы с огромными чертежными тубусами на гениталиях вопили, что вырвут мне печень, но руки у них были заняты этими тубусами; дети раскрашивали грани кубиков черной краской; огромные рыхлые бабищи тащили куда-то Рубенса – а тот упирался, цепляясь за падающие мольберты, почему-то сработанные из сучкастых бревен… И над всеми этими фантасмагориями висел безумных размеров кумачовый транспарант с надписью о символах, которые наше всё. А потом, хохоча и размахивая веником, появилась Зойка, и папуасы бежали, теряя тубусы, сгинули рубенсовские тетки и сам Рубенс, а я звал Зойку и плакал, но она ушла в проем Черного квадрата и не обернулась. И над кумачовым полотнищем красными сполохами вспыхивал голос Пафнуткина, грозно вещавший о знаках, указующих на самих себя и пожирающих мир…
Я проснулся с тяжелой головой, побаливала печень, во рту скопилась липкая дрянь. Вчерашние возлияния с Пафнуткиным давали о себе знать. Взяв кофейник, я и пошел на кухню. Тихо шипел газ в горелке, поверх запахов прогорклого жира и прочих амброзий студенческой общаги расползался аромат кофе. Когда я снял турку с огня, какая-то мысль вдруг родилась – и я замер, боясь дать ей исчезнуть, но та все же ускользнула, оставив лишь горькое послевкусие утраты и досаду. Я пошлепал в сторону своей комнаты – и тут снова появилась та же мысль, теперь выкристаллизовавшись с полной и окончательной ясностью.
Я понял вдруг, в чем был неправ Пафнуткин. Да, всякое искусство символично. Но во взаимоотношениях мастера и того, кого Пафнуткин зовет юзером, есть одна тонкость, которую другие упускают из вида. Художник стремится освоить тьму изобразительных приемов, правила композиции, перспективы и прочее – и тем самым жестко детерминирует юзера, сужая возможности его для собственного воображения, загоняя его в рамки тех правил, которые выработаны собратьями по искусству. И только музыканты, быть может, овладевая техническим мастерством, расширяют возможности юзеров для собственной интерпретации сочинения. Вот и я, художник, должен давать свободу, а не урезать ее. Люфт руля, так необходимый водителю автомобиля, в живописи должен быть максимально широким!
Я взял грунтованный холст в подрамнике, установил его на станок и начал новую картину. Поля ее были раскрашены в серый и розовый тона, сначала тусклые и невзрачные, но к центру все более насыщенные. Взгляд невольно двигался от периферии к середине, и движение это напоминало рассвет: от тускло-серого – к сулящему надежду цвету зари, все более яркому и, наконец, ослепительно-белому. И там, в самой яркой части, картины, я сделал надпись: «Девушка проснулась и смотрится в зеркало». Я глядел туда и отчетливо видел Зойку, только что умывшуюся и смотрящую на себя, на ту, что живет за стеклом. Обе они были с насмешливыми гримасками, с тем странным выражением на лицах, которое обычно бывает лишь перед зеркалом: неловкости и превосходства одновременно.
Эту картину и еще десяток других я показал через месяц Пафнуткину. Тот пригласил критиков – сначала малоизвестных, позже – из числа тех, которые определяют моду. Их осторожные похвалы сменились вскоре восторгами. Правда, кое-кто из прежних мэтров утверждал, что «такую дрянь как та, что мажет Федор Карманов, нет смысла множить на идеал-копирах, потому что всякий идиот может что-то подобное сделать дешевле и проще». Как бы то ни было, но первый мой вернисаж прошел с успехом.
***
Иногда я езжу по миру с лекциями или на всяческие официальные, полуофициальные и вовсе неофициальные тусовки. Если приходится бывать в Карнеги-холле, то я подолгу стою возле той, самой первой картины. Из-под слоев броневого стекла глядит на меня рассвет, и в центре его видится Зойка. Однажды я спросил у человека, который случайно оказался рядом: а что ему в этом холсте за стеклом? «Ну как же, мистер. Я вижу Мэгги, вижу ее такой, какой она была перед тем, как мы поженились. Собственно, мы уже поженились в ночь перед тем утром,
