конфессии договорились сначала толпой прищучить атеистов, а потом уже «забить стрелку». Как бы то ни было, но в Парламенте можно было увидеть и попа, и муллу, и раввина, и кого-то с бубном. Наконец, Синод стал утверждать решения и Думы, и Правительства. Государство еще брыкалось, изображая светскость, но на деле даже Иран выражал озабоченность по поводу засилия клерикализма в России.
К семнадцатому году случилось множество погромов, когда сжигали библиотеки; в магазине «Ашан» фанатики разорили лотки с презервативами; из аптек были изъяты комплекты для тестирования беременности; ввели запрет на опубликование сочинений Твена, О’Генри, и ожидалось, что следующими будут Пушкин и Лев Толстой. И, наконец, матерь наша Церковь добралась до искусств изобразительных.
Господа почтенные, я помню, что взялся рассказывать о том злосчастном нашем с Зойкой походе в Третьяковку. Но потерпите еще чуть-чуть, ситуация того требует.
Историки учат нас, что революции происходят на границе смены технологических укладов. Новые технологии постепенно входят в жизнь, они поначалу слабы и незаметны, но наступает время, когда старая машинерия теряет возможность с ними конкурировать. Смешные игрушки вдруг оказываются востребованными, и тогда тысячи людей вдруг теряют работу, и а где-то требуются специалисты невиданных прежде специальностей, которым еще не учат. Вдруг оказывается, что ломки требует все: управление промышленностью, образованием, финансовыми потоками – и сделать это в одночасье и без потерь, в полном соответствии с учением известного обитателя мавзолея на Красной площади, «верхи не могут, а низы не хотят». Но хуже того: вдруг обнаруживается, что новая техника дает возможность совершать преступления, прежде невиданные – и тогда ситуация становится вовсе неуправляемой. И еще поганее, когда всё это происходит в стране, увязнувшей в клерикализме.
Напомню кое-какие факты. В 2013 году компания Apple получила патент на «Способ точного копирования изделий, включающий послойное разрушение модели, анализ структуры и состава слоев масс-спектрометрическим методом, сохранение информации о структуре и воссоздание структуры на произвольном числе копий путем нанесения слоев методами плазмохимии». По существу, использовались методы 3-D – печати с использованием или с online-синтезом материалов, идентичных тем, из которых состоит модель. Технология была направлена на производство чипов для микроэлектроники с чрезвычайно высоко плотностью элементов, располагавшихся не на плоскости, а в объеме, и сулила создание компьютеров небывалой производительности и низкой стоимости.
Ну, чипы в конце концов получились, но всплыли и «побочки»: продвинутые модели устройств позволяли копировать почти всё, что угодно – за исключением разве что огромных предметов и органики более сложной, чем полисахариды и жиры. Сами принтеры вскоре стали дешевыми, но картриджи и программное обеспечение оставались дорогущими, в комплект входили мощнейшие по тем временам суперкомпьютеры, а потому, скажем, печатать деньги на этих устройствах было не слишком выгодно. Но с денег всё и началось: умники из Apple сделали десяток купюр, которые отдали экспертам. Те заключили: выявить среди бумажек «настоящую» не представляется возможным, а потому и факт фальшивомонетчества не доказуем. Вот с этого момента произошел взрывной рост числа продаж «идеал-копиров», как их назвали.
Первый страшный скандал разразился в конгрессе США в 2014 году. Оказывается, Декларацию независимости скопировали во множестве экземпляров. Последующее расследование позволило отличить оригинал, используя радиоуглеродную датировку. Но эксперты по дурости своей заявили, что если бы идеал-копир заправили расходниками, изготовленными из ненужных документов, современных Декларации, то дело было бы швах.
Затем в прессе промелькнула заметка о том, что Лувр и Прадо закупили идеал-копиры. Реакция последовала незамедлительно: в течение месяца цены на произведения искусства упали страшно. Достаточно вспомнить, как на аукционе «Сотбис» знаменитые «Подсолнухи» были выставлены по начальной цене 82000 долларов, но так и не обрели нового хозяина. И напрасно искусствоведы вещали, что эта цена ниже затрат на копирование, а на картине имеется тайная изотопная метка, гарантирующая подлинность: как говаривал некогда товарищ Горбачев, процесс пошел!
Можно упомянуть еще множество технологических новинок, родившихся в то время – от экономичного термояда до нехимических способов вывода грузов в космос, от эмбриональной коррекции до холодной плавки металлов, от подводного земледелия до космической утилизации покойников – но для нас важнее всего именно проблемы, порожденные идеал-копирами.
Но вернемся к нашему с Зойкой походу в музей.
Итак, толпа клерикалов стояла на клиросе (виноват, у входа), а мы прошествовали внутрь, распаковались гардеробе и рванули в любимые мои залы – к Перову, Шишкиину и далее везде. Было до странности пусто. Смотрительницы залов кемарили на табуреточках, шаги наши гулко отдавались в анфиладах залов, темные картины глядели на нас строго и привычно – и я, внезапно решившись, за мраморной статуей генерала Багратиона обнял и поцеловал Зойку.
Это было так упоительно – целоваться, в любой момент рискуя быть застуканными проснувшейся теткой, блюстительницей порядка и нравственности… И, надо сказать, те поцелуи были первыми и последними – потому что началось.
Сначала где-то на первом этаже громко хлопнули двери, трелью прозвучал свисток полицейского; затем накатили возбужденные голоса и топот множества ног и, наконец, прогремели выстрелы – один, потом, после паузы – еще два почти одновременно. Истошно завопила женщина. Шум нарастал.
Мы замерли. Идти ли вниз? Но стрельба – это вам не семечки. Ждать? А вдруг придут сюда?
Зойка потянула меня за рукав туда, где, как ей казалось, мы будем удаляться от ворвавшихся в Третьяковку. Мы крадучись перебирались из зала в зал – и шум то стихал, то приближался снова. Где были те люди: на первом этаже? В цоколе? На втором? – мы не знали.
Так прошло с полчаса, и вдруг явственно потянуло дымом. Это было ужасно: ожидать пожара, когда где-то рядом была толпа фанатиков с оружием.
Еще чуть погодя снова зашумели голоса, неразборчивые, они многократно отскакивали от стен; опять протрещали выстрелы – и нарастающее зазвучали шаги нескольких пар ног. В зал, запыхаясь, вбежали полицейские. Мордой в пол никто нас не валил, под ребра берцами не стучали, а просто поставили лицом к стене, наспех охлопали по бокам, заглянули в студенческие билеты и, надев наручники, вывели во двор. Там уже стояло несколько автобусов внутри кольца оцепления. Горели какие-то ошметки и палки, на асфальте лицами вниз и с руками, стянутыми за спиной наручниками, лежало десятка два человек. А на носилках, тоже лежащих на асфальте, под простыней со свекольно-красными пятнами, лежало тело. Рука высовывалась из-под простыни. Женская в старческих пятнах рука, уже синеющая.
***
В «обезьяннике» нас продержали до вечера – и не по полицейской злобе, а просто количество арестованных составило не менее сотни человек, а очередь на допрос двигалась медленно. В крохотном закутке, отделенном решеткой, стояла духота, все были взвинчены и непрерывно орали.
- Сволочи! Понавешали баб голых да синих, смотреть срамотно! А внизу-то, внизу – образ висит будто бы Рублевского письма. Знаем мы этих – с Рублевки. И двумя перстами осеняет, по старому обряду. Надо было и его – в огонь…
- Не поддадимся на провокации, они же завтра напишут, что мы злодеи! А мы – за истинное православие, за культуру настоящую, умственную, которая для Бога, а не для безбожной сволотни!
- У меня семеро по лавкам, а с работы выперли, не нужен, говорят, им штамповщик шестого разряда, у них теперь лазером лист режут. Сам голодный, жена голодная, а детям одежка нужна? Вот то-то… А они в своем музее картинки покупают за валюту, а что в тех картинках? Одна срамота, не боле…
- Старуху не мы мочканули, точно говорю. Сама, метла старая, на наших ребят кинулась, а ее кто-то из полиции грохнул, чтобы на нас жмурку повесить… Будут напраслину возводить – держитесь твердо.
- А хрен ли им в этом «Черном квадрате»? Я сам таких нарисую сто штук за день, а кто мне за него заплатит? А они за него такие деньги отвалили – понятное дело, не без отката! И правильно мы его спалили! Держитесь, ребята, народ нас поймет! Нынче и в Питере наши шороху наведут! Всех не пересажаешь! Скоро порядок будет, по божьему заживем, по правде, а этих, которые квадраты малюют – всех на фонарях удавим!
Зойка слегка толкнула меня плечом: «Слышал, Федька? Понял, что во дворе жгли?»
Вечером, когда нас допросили, сняли отпечатки пальцев и взяли подписку о невыезде, мы вышли из участка. У входа, охраняемого плечистыми спецназовцами с оружием, стояли телевизионщики, какие-то пикеты с плакатами и хоругвями, трещали не заглушенные моторы мотоциклов. Парень в черной коже, с черепастыми металлическими побрякушками и в заклепках, сидевший на байке, окликнул нас:
- Ребята, вы ж оттуда! Жрать хотите? Там за углом – полевая кухня, наша, православная. Да мы, б…, за христианскую веру кому хошь башку расколем. Нынче мы в силе!
Есть действительно хотелось – но еще больше хотелось отвести Зойку к теплу и безопасности. Тут выяснилось, что метро закрыто, наземный общественный транспорт не ходит. Зойка потребовала отвести ее домой, благо что до квартиры за полчаса вполне можно было дотопать. Мы шли по плохо освещенным улицам, усталые, провонявшие своим и чужим потом, и ветер выметал из скверов на тротуары скукоженные листья.
- Вот они, эстеты, мать их… А понравилась бы им та куча мусора, с вернисажа, а?
- Ну, этим всё равно – что мусор, что Рублев, что Малевич... Плебс!
- Э, над ними вовсе не плебс, а чернорясые эстеты…
То ли спор, то ли наоборот, попытка нащупать общую формулировку, продолжался до самого Зойкиного дома. Хотелось чего-нибудь горячего, а еще - вытянуть ноги и расслабиться, но случился облом: дверь открыла Зойкина маман, мгновенно оглядела меня с головы до ног и чопорно поблагодарила за то, что доставил ее чадо «в столь непростой вечер». Тут же из-за ее плеча нарисовалась блеклая лысина и торопливо поведала, что таксисты нынче тусуются в скверике поблизости, и, хотя цены по известным причинам выросли, всё же есть резон воспользоваться. В общем, мне недвусмысленно указали на порог. Зойка незаметно сунула мне в руку купюру, и я оказался перед закрытой дверью – озадаченный и обозленный. Из-за двери немедля донеслась трехголосая фуга, в верхнем регистре которой слышалось «Стреляют» и «Лох», в противосложении – «Но мама!» и «Я уже большая», а в контрапункте уныло топталось: «Ну девочки, ужин остынет!»
Таксисты действительно были там, где указал Зойкин папаша (Карл, вспомнил я. Не иначе, как маман кличут Кларой, и папин кларнет у нее). Зойкиной пятисотенной и остатков моих денег как раз хватило, чтобы доехать до общаги. Таксист попался словоохотливый и рассказал, что утром толпа фанатиков пыталась штурмовать офис
