Недосёстры. Недолюбовь

У дверей сидел тот самый новый охранник. Марина едва заметно кивнула — почти машинально, не из вежливости, а по привычке. Только после этого мелькнула мысль: его здесь раньше вроде бы не было. И вышла. Всё, чего хотелось сейчас, — чтобы её хотя бы на пару часов просто оставили в покое.

Евгений сидел на своём посту. С недавнего времени он числился охранником — хотя сам воспринимал эту роль скорее как опыт, чем как работу. Он наблюдал за происходящим: следил за порядком, за потоком людей, за тем, как устроен день в магазине. Устроился он сюда не случайно — хотел понять, кого стоит нанимать потом, когда начнёт собирать команды в собственной фирме. Об этом он и думал, когда в магазин вошла девушка. Она кивнула — сдержанно, почти формально, но в этом движении было что-то, что заставило его задержать взгляд. Большинство проходили мимо, словно охраны вовсе не существовало. «Какая грустная девушка», — подумал он тогда. — «Какая-то… уставшая. Не снаружи — внутри. В её взгляде было что-то отстранённое, словно она присутствовала здесь только телом, а душа и мысли были закрыты глубоко внутри — там, где ей хотелось быть одной, и куда никому не было доступа. Беспросветность — не вспышка боли, не след усталости, а нечто застарелое, прожитое. С таким, наверное, не просыпаются внезапно — к этому приходят.»

В этот момент сработала рамка у выхода: резкий сигнал выдернул его из мыслей, и он пошёл проверить, что стало причиной. Девушка появилась чуть позже. Она вышла неспешно, снова кивнула — так же сдержанно, почти официально. Евгений взглянул на неё ещё раз: в руке — почти пустой пакет, а в глазах — та же неподвижная, тяжёлая тень, как будто внутри уже давно ничего не горело. «Похоже, ей сейчас совсем несладко», — успел подумать он, но в следующую секунду рядом оказался новый покупатель.. Евгений, как по команде, вернулся в рабочий режим.

Когда Марина вышла из магазина, дождь усилился, а поднявшийся ветер был пронизывающим — резким, злым, бьющим в лицо. Жила она далеко от матери, на другом конце города — снимала небольшую гостинку в спальном районе. Пешком в такую погоду идти было бы странно, и она направилась к автобусной остановке. Там хотя бы была крыша — можно было укрыться от дождя, пусть и ненадолго, хотя от ветра это, конечно, не спасало.

Марина уже собиралась перейти дорогу, когда мимо пронеслась машина — резко, нагло, как будто по сухому асфальту. Вода из широкой лужи взлетела фонтаном и окатила её с головы до ног.

— О нет… Вот козёл, — сказала она с отчаянием в голосе.

Пальто теперь придётся нести в химчистку — ну конечно, туда, где работала Юлька. Хорошо, что завтра на работу позже, к третьему уроку — успеет заскочить. Как только придёт домой, надо будет позвонить ей и договориться — решила Марина. А когда приехала, первым делом сняла промокшее пальто и поставила чайник —  хотелось горячего: чаю, тепла, чего угодно, лишь бы согреться. Переодевшись, согрев чай и наспех сделав пару бутербродов — на что-то более сытное ни сил, ни желания не осталось, — Марина села в кресло и включила телевизор. Немного отдохнёт, поужинает — а потом начнёт подготовку к завтрашним урокам. После новостей и короткого документального фильма она перешла к столу, разложила тетради, включила настольную лампу и почти села за работу, когда вспомнила — надо же Юльке позвонить насчёт пальто.

Сначала нужно было найти старую куртку. Конечно, она была уже совсем изношена — ткань вытерлась на манжетах, молния заедала, — но другой у Марины не было, а идти в этом пальто, насквозь промокшем и забрызганном грязью, — невозможно. Она подставила стул и полезла доставать куртку с антресолей. Где-то там, в коробке или сбоку за ящиками, должна была лежать та самая куртка. Открыла дверцу — и в ту же секунду с шумом на неё рухнул чемодан. Тот самый. Пашкин. Видимо, в прошлый раз она задвинула его неаккуратно.

Чемодан ударил по голове, с глухим звуком грохнулся на пол и, словно назло, тут же раскрылся. Изнутри чемодана выпал сложенный вдвое листок бумаги. Марина удивлённо наклонилась. Тогда, пять лет назад, она пересмотрела всё — каждую вещь, каждый угол, чемодан в том числе, — и была уверена: ничего подобного там не было. Спустившись со стула, Марина отодвинула чемодан, подняла листок и развернула его.

«Привет, Кулёма»…

 

— О боже… — прошептала она. Так Пашка называл её всегда — за старомодный стиль, который его забавлял.

Ты, наверное, всё сидишь и думаешь, куда делся твой Пашка. Любишь же всё анализировать, да? А я никуда не пропадал, Марина. Просто понял: с тобой у меня нет перспектив. Ты так и останешься в своей школе — за копейки, в одежде «как у дамы за пятьдесят», и никогда не станешь по-настоящему успешной. А мне это не подходит. Я хочу денег. Хочу позволять себе всё и не экономить на каждом шагу. Так что, Маринка-мандаринка, не грусти. Я нашёл себе подходящую женщину. А с тобой… может быть, ещё встретимся. Кто знает. Я же по-прежнему живу в этом городе. Хотя за эти годы мы ни разу не пересеклись — видимо, по разным дорогам ходим. Жалко тебя стало — вот и решил сообщить.

В строках письма звучала такая узнаваемая Пашкина интонация, что Марина вздрогнула — словно он и правда стоял рядом, дышал ей в ухо и говорил всё это вслух, глядя прямо в лицо.
 «Ну пока, Мандаринка.»  Её руки опустились, как будто внезапно разжались мышцы, листок выскользнул и снова упал на пол. Марина несколько секунд стояла, не двигаясь, — не в оцепенении даже, а в каком-то внутреннем остолбенении, когда не то что мысль — дыхание застывает. Потом, словно очнувшись, едва слышно прошептала:
            — Боже мой… — наклонилась, подняла записку, задержала взгляд на неровно выведенных строчках.
            — Так… — сказала уже вслух, ровнее. — Очень странно… Она ведь была абсолютно уверена: чемодан был пуст.
Когда Пашка ушёл, она пересмотрела всё — трясла этот чемодан, выворачивала карманы, переворачивала его вверх дном, как будто пыталась вытрясти из него и вещи, и ответы. Тогда никакого листка там точно не было.

Марина задумалась. Если бы листок пролежал здесь пять лет, он хотя бы пожелтел бы или пропитался запахом квартиры. А этот… Она поднесла его к носу, понюхала. Он пах бумагой — свежей бумагой. Марина остолбенела. Пашка был здесь, в этой квартире — недавно. Но как?.. Хотя… да, он ведь жил здесь и у него был ключ. А тогда, после его ухода, она не нашла его ключа, и замки…  она их так и не поменяла.

Пашка остановил машину на парковке у дорогого торгового центра, заглушил мотор — и захохотал. Проезжая мимо автобусной остановки, он заметил на переходе какую-то сгорбленную бабульку в тёмном пальто. А когда окатил её из лужи и подъехал ближе, вдруг понял: да это ж Марина! Совсем не изменилась — вот он и принял её сначала за старуху. Хорошо ещё, что успел разглядеть, а то бы извинился, пожалел бы «бабулю», может, ещё и поулыбался бы сочувственно. Пару дней назад ему вдруг захотелось объяснить ей свой уход… Ну… пожалел. Вспомнил, как тогда просто исчез. Молча. И ведь знал, что она будет страдать — но ему тогда было плевать: он знал её, как облупленную. Хотя чего там знать — она всегда была простая, как три рубля. Вот будет номер, когда она найдёт записку — наверняка подумает, что в прошлый раз просто не заметила. А ведь как удачно всё совпало: он её облил, ненарочно, конечно… но удачно. Теперь точно полезет на антресоли, а там — чемодан. В общем, не пропустит. Будет ей хоть какая-то встряска в этой её беспросветной жизни — между тетрадками, уроками и домашними заданиями. Улыбнувшись своим мыслям, Павел уже собирался зайти в супермаркет — прикупить винца на вечер. Но тут вспомнил: его ждёт одна тёлочка, которую он вчера подцепил в клубе. Хоть развеется немного. А потом поедет домой — и там, с энтузиазмом, оттрахает свою даму сердца. Так сказать, с настроением. Вдохновившись.

Полина стояла на балконе своей квартиры и смотрела вдаль. Именно своей — просторной, с хорошим ремонтом, в престижном районе. Когда-то она получила её от любовника — не как подарок, а как… отступные, после того как закатила скандал и пригрозила всё рассказать его жене. Когда это было? Ну да… лет шесть назад. М-да.  А потом она влюбилась…  в Пашку — и увела его у Марины. Боже, это было так легко. Эта малахольная до сих пор думает, что во всём сама виновата — ну и пусть думает. Ей знать не нужно, и мать пообещала молчать. Хотя с матерью тогда всё получилось крайне не вовремя.

Обычно она без звонка не приезжала, была даже чересчур корректна — а тут вдруг оказалась «случайно рядом», «мимо проезжала»… И, конечно же, воспользовалась своим ключом — тем самым, что Полина когда-то вручила ей «на всякий случай» — и вошла именно в тот момент, когда Паша её, Полину, разложил прямо на кухонном столе. М-да. Полина усмехнулась. Картина маслом. Она докурила сигарету и вернулась в комнату — как раз в тот момент, когда в замке повернулся ключ — Пашка вернулся.

— Павлик? Ты чего так поздно? Ты ведь собирался приехать раньше… Пашка не ответил. Не захотел, пусть поревнует. Ну, поссорятся — потом помирятся, он уж постарается. А вот тогда и скажет, что ему новая машина нужна. Эта уже пятый год ездит… Он, кстати, тут одну присмотрел.

Полина подошла и поцеловала его. Интуитивно почувствовала — был у женщины. От него неумолимо тянуло дешевыми духами. Ну, Пашка, подлец… Ничего, Полина, вида не подавай. Он, как всегда, будет юлить, мяться, выдумывать отговорки; главное — спокойно собрать доказательства. А потом будет ультиматум.

— У нас есть чё пожрать? Я чё-то голодный… — спросил Пашка, проходя на кухню.

Полина внутренне ощетинилась.

«Не кормили тебя, что ли, там, откуда ты пришёл?.. Или там другой город утолял?» Но вслух, разумеется, сказала совсем другое:

— Ну, я не готовила. Я тебе не сестра моя, малахольная — это ей заняться больше нечем, а у меня дела есть. Я, Пашка, ездила сегодня на собеседование по стажировке — может, получится в Германию махнуть на пару месяцев.

— Тебе лишь бы махнуть, — буркнул он. — И не зови меня Пашкой, я тебе не мальчик в детском саду.

Полина усмехнулась. На деле он и был этим самым мальчиком — обидчивым, упрямым, с раздутым самолюбием, которое так и не доросло до настоящей уверенности. Хотел казаться мужиком — но не казался — и не был. А она, несмотря на всё это, любила его, странной, нерациональной, упрямой любовью — как будто хотела доказать что-то самой себе. Но Марине он не подходил совсем - слесарь или сантехник, вот её уровень - уроки, тетрадки и платочек на шею.

— Ну закажи тогда чё-нибудь… ну пожрать реально охота, — сказал Пашка, проходя на кухню.

— Пашечка, не «пожрать», а «поесть». Так говорят в приличных домах.

— А где тут приличные дома? У тебя, что ли? Ха-ха три раза, ага.