Недосёстры. Недолюбовь

Он повернулся к Марине, наклонился к самому уху и прошептал:

— Я очень хочу позволить себе с тобой… в темноте… чуточку больше. Можно?… — после этих твоих слов… я думаю только об этом.

От этих слов по Марине пронеслась волна мурашек. Она едва заметно кивнула и тоже прошептала, почти неслышно:

 — Можно… мне тоже этого очень хочется.
 И покраснела — хорошо, что в темноте этого не видно.

Волна сумасшествия закрутила их, они не замечали ничего вокруг — их ласки становились всё откровеннее, всё смелее, а здесь и сейчас, казалось, существовали только он и она, и больше никого.

В какой-то момент Женя прикусил её мочку уха, Марина вздрогнула, а он прошептал:

— Я очень хочу тебя, Маруся…

Женя не помнил, как они оказались в машине, как ехали, как поднимались на лифте — всё слилось в одно непрерывное, пьянящее движение. Всё это время они целовались — взахлёб, как безумные студенты, словно пытаясь восполнить то, чего обоим так долго не хватало. «Он не понял, в какой момент они оказались у неё — всё слилось в одно сплошное, неотделимое движение, и только когда её спина коснулась стены в прихожей, он будто пришёл в себя. На секунду его остановила мысль: не слишком ли резко, не испугает ли её такая спешка? Он встретился с ней взглядом — будто спрашивая разрешения. Она кивнула. Этого было достаточно. Всё остальное смело волной желания. Они снова слились в поцелуе, сбрасывали с себя одежду, спотыкались о собственные шаги, торопясь прикоснуться друг к другу — как можно ближе, как можно скорее.

Когда он вошёл в неё одним резким движением, Марина словно рассыпалась на тысячи осколков. И вдруг — слёзы. Не от боли, не от стыда — от счастья, хлынувшего слишком резко, слишком нежданно — как будто кто-то распахнул окно, и в комнату ворвался свет. В какой-то момент Женя замер, задрожал и крепко прижал ее к себе. Они стояли, не двигаясь, словно всё внутри и снаружи замерло, выравнивая дыхание с ритмом друг друга — и только потом он вновь склонился к её губам. Очнувшись на полу в комнате, оба не помнили, как сюда попали. Потом перебрались на диван, одновременно начали говорить — засмеялись. Женя обнял Марину, уткнулся в ее макушку и начал рассказывать.

Женя прижал Марину к себе, уткнулся в её макушку, вдохнул её запах — и начал говорить: о себе, о детстве, о том, как дед заменил ему отца. Рассказывал и о работе — о том, что он не просто охранник, а владелец собственной фирмы, которую развивает с нуля, шаг за шагом. И о Ляле. Марина напряглась, и Женя прижал её к себе.

 — Марусь… не надо, — тихо сказал он. — Это всё в прошлом, я тебе обещаю, мы ведь взрослые люди. Всё так быстро завертелось, но я рад, что так вышло. Я не хочу тебя потерять. Я не умею красиво говорить, но давай я лучше покажу.
 И он показал — как умел, без слов и обещаний. А Марина, впервые за долгие годы, поверила и позволила себе открыться.

— Юлька, я тебя обожаю…

 — Я хочу увидеть этого человека. Немедленно! Кто смог разбудить нашу Спящую красавицу? Ты обязана меня с ним познакомить. И не смей его от меня скрывать!

 — Обязательно, но мне надо бежать… Он сейчас в душе.

 — Что?! — Юля завизжала в трубку. — Марина… И ты молчала о столь важном факте своей биографии?! Ты хотела скрыть от меня, что вы предавались грёзам и непристойностям?

Марина засмеялась, не в силах остановиться.

— Юль… ну…

— Нет, подожди. Я просто должна знать: была перчинка? Была?! Ну-ка, колись!

— Юлька…

— Ладно, хорошо. Марина, я удаляюсь в туман, — сказала Юля торжественно. — Но жду подробный отчёт о всех непристойностях.

А потом её голос дрогнул, и она всхлипнула:

— Мартышка… ну наконец-то. И положила трубку.

Павел вернулся домой под утро. Он знал: Полина будет в ярости — и именно поэтому не торопился возвращаться, словно давая ей возможность не столько остыть, сколько сделать вид, будто уже остыла. Он тихо открыл дверь, скинул куртку и прошёл в комнату. Полина сидела на подоконнике, босая, закутавшись в плед, и курила. Пепельница рядом была уже почти полной. Павел опустился на диван, он ожидал привычной сцены: молчания, взгляда сквозь него, немого укора — но на этот раз ошибся.

Полина затушила сигарету, будто даже не почувствовав, как обожгла пальцы, и вдруг сказала — спокойно, почти бесцветно:

— Значит так, Павлик, много говорить не буду. Мне предложили стажировку, и я уезжаю в Германию — сначала на шесть месяцев, но не скрою — сделаю всё, чтобы остаться там навсегда. Она встала, подошла к зеркалу, поправила волосы.

— Перед тобой стоит выбор — можешь продолжать жить, как жил, и трахать всё, что движется, но уже без моих денег и без меня.

Она замолчала на секунду, затем повернулась к нему.

— А можешь изменить свою жизнь, уедешь со мной, будешь работать, и трахать только меня. Я не прошу тебя меня любить — ты вообще не знаешь, что это слово значит, но в этом случае ты обязан быть мне верен.

Павел открыл было рот, но Полина подняла руку, пресекая попытку возражения.

— Ответ ты дашь мне завтра, в двенадцать ноль-ноль. Если выбираешь первый вариант — в 12:05 ты собираешь свои вещи, отдаёшь мне все банковские карты, ключи от квартиры, от машины — и уходишь. Куда угодно — это уже не мои проблемы.

— Если выбираешь второй — ты подписываешь юридический договор, что обязуешься быть мне верен, работать, подчиняться. Тогда через неделю мы улетаем.

Она подошла к двери, взяла сумочку, на секунду замерла, не оборачиваясь, и добавила:

— Отсутствие ответа завтра в 12:00 будет считаться первым вариантом. Она посмотрела на часы.

— Время пошло. И захлопнула за собой дверь.

Полина села в машину, вставила ключ в зажигание — и замерла. Да, она молодец, она выиграла этот раунд и точно знала: он уедет с ней. Не потому что любит — он вообще не умеет любить, но потому что ей не может отказать — потому что боится потерять то, что с ней связывает. Она этого хотела — и добилась. Полина прекрасно понимала, кто перед ней, знала, что достойна лучшего, понимала, что он слабак — но сделать с собой ничего не могла. Она любила его. Вот и всё. За что? Она и сама не знала. Хотя… разве любят за что-то? Именно поэтому она и решилась на ультиматум, понимала: только так получит то, что хочет. А хотела она — его. Остаться здесь — значило потерять, а уехав — был шанс, что там, в другой жизни, он перестанет таскаться по бабам, перестанет вести себя как всегда. Гарантий не было — конечно, нет, но теперь у неё будет документ — его подпись, его согласие, и она будет держать его в узде. Теперь у неё будут для этого все инструменты.

Посмотрела в зеркало. Под глазами — лёгкие тени, за пару дней она вымоталась, как после марафона.

Павел… он из детдома, его никто никогда не любил, зато научили устраиваться. Он и устраивается — как умеет, а сейчас «устроиться» — это быть с ней. Но если вдруг он решит поиграть в старые игры, найдёт другую, начнёт снова изменять — что ж, пусть попробует, и тогда… она отомстит.

Полина тряхнула головой, словно отгоняя назойливые мысли, завела мотор и выехала к матери — нужно было сказать, что через неделю она уезжает.

Скоро начнётся беготня — сборы, формальности, прощания. На разговоры с мамой времени не будет, да и желания — ещё меньше. Нотации матери — последнее, чего ей сейчас хотелось. Дороги были почти пусты, и она добралась без задержек — всё-таки жила совсем рядом, что сейчас было как нельзя кстати.

Не то что Маринка — вечно на отшибе. Ну зачем, спрашивается, было снимать квартиру в этом богом забытом районе? Всё у неё не как у людей. В центре ведь ближе — да, дороже, но зато не нужно каждый день пилить на другой конец города. Хотя она всегда была такой… её сестрица — скучная, унылая, без искры.

Полина припарковалась у дома, медленно поднялась наверх и вошла в квартиру. На кухне, как всегда в такие вечера, Ирина Валерьевна сидела с чашкой чая — в тишине, у окна.

— Полюшка, здравствуй. Ты чего так поздно? Такая бледная… Не заболела? Сейчас ведь вирус ходит. Давай я тебе чаю налью?

— Нет, мама, я здорова, и чай не нужен — я ненадолго, по делу.

В голосе Полины прозвучало что-то настороженно-сдержанное, и Ирина Валерьевна мгновенно изменилась: выпрямилась, отставила чашку, будто внутренне приготовилась — к разговору, к новости, к чему-то, что едва уловимо повисло в воздухе.

— Что-то случилось? — с лёгким беспокойством спросила она, вглядываясь в лицо дочери.

— Я уезжаю через неделю, — ответила Полина, стараясь говорить спокойно, — мне предложили стажировку в Германии.

Мать будто окаменела.

— Надолго?

— Да, — сухо кивнула Полина. — На полгода.

Ирина Валерьевна поднялась из-за стола и сделала шаг вперёд, будто пытаясь сократить не только физическое, но и внутреннее расстояние.

— А Павел?.. Этот охламон? Он поедет с тобой?

— Думаю, да — если захочет, конечно.

— Конечно захочет! — резко перебила она. — Где он ещё найдёт такую дуру, что потеряла голову от любви и теперь таскает его за собой, как чемодан без ручки, которая станет его содержать и оправдывать все его выходки? Он ведь бросил Марину не просто так — со временем понял: ничего путного с неё не возьмёшь, ни пользы, ни перспектив. Ты — другое дело. Я, если честно, вообще не понимаю, что он в ней нашёл. Они сколько жили вместе? Больше года, кажется? Да он бы давно от неё сбежал, если бы не бегал тогда параллельно к тебе…

Она вдруг подняла глаза — и осеклась: в дверном проёме стояла Марина — и смотрела на них пристально, не мигая. Полина обернулась и, встретившись с её взглядом, усмехнулась:

— Ну вот и славно. Зато, когда я уеду, меня не будет мучить совесть — что моя бедная сестричка так и не узнала, к кому ушёл её драгоценный Пашка.

— А у тебя она есть?.. — вдруг раздался голос Марины. — Совесть. Ты знаешь, что это вообще такое? А ты, мама? Знала — и молчала? У тебя её тоже нет? Потеряла? Или не было никогда?

Марина подошла к матери, посмотрела ей в глаза — ровно, спокойно — но внутри у неё что-то рвалось на части.

— Придёт день, когда ты будешь платить по счетам — может быть, каяться. Но знай: я не прощу. А простит ли Бог…

— Что ты несёшь?.. За что мне каяться?

— За нелюбовь, — ответила Марина.

Она повернулась к Полине молча, без слов. Смотрела прямо в глаза. Потом подняла руку — и звонкая пощёчина разорвала тишину, как удар по стеклу. Марина молча повернулась, бросила на стол ключи от квартиры матери — и вышла. На душе был пожар. Слёз не было — но боль рвала изнутри. Марина шла к машине, где ждал Евгений, открыла дверь и села.