Полуночный юродивый (из старого)
После поминок у Потапа (надо же, придумали имечко для единственного наследника дорогие родители) осталось тягостное впечатление. У отца, мать ушла от них более двадцати лет назад к заезжему фокуснику, родственников кроме сына в городе никого не было, и Потапу пришлось приглашать на поминальный стол соседей по подъезду. Гости собрались разношёрстные, отца в округе никто особенно не любил, да и не знал хорошо, по-видимому, и поэтому поминки вскоре переросли в обыкновенную пьянку. Входная дверь то и дело хлопала, впуская новых незваных гостей, а подвыпившие уже на правах старожилов криками встречали их, наливали им по полной "штрафной", весело смеялись. Потап молча сидел в самом углу, под раскидистым фикусом с большими отполированными листьями, и лишь иногда поднимался со своего места, чтобы принести новую порцию холодца и запотевшую из холодильника бутылку водки.
Глядя на опьяневших гостей, он терпеливо ожидал, когда же наконец вся эта бодяга закончится, часто курил, гася сигареты в жестянке в прогорклом масле из-под рижских шпрот, медленно наливаясь опьянением и ненавистью к собравшимся.
За столом вспыхнула перебранка, быстро переросшая во всеобщую драку. Потап медленно вышел из-за стола, молча вытолкал всех гостей на лестничную клетку и, захлопнув обитую потрёпанным дерматином дверь, горько и как-то по-детски обиженно заплакал. Потап любил своего отца. Знал его как человека, хотя может быть в чём-то и слабого, но очень доброго, особенно к нему, к Потапу.
Наскоро прибравшись и перемыв всю посуду, Потап сел за стол на своей маленькой кухне и уже честно, от души, один на один помянул отца.
Ранняя московская осень выдалась дождливой. Мелкие монотонные капли шлёпали по украшенному бензиновыми разводами асфальту, разгоняя с улиц промокших пешеходов и голубей. На Арбате у художников, пишущих на скорую руку портреты заезжих туристов (а Потап именно этим и занимался по большей мере), наступил мёртвый сезон. Прозябнув пару дней под большим зонтом и не поймав ни одного клиента, он решил (давно уже отец собирался) разобраться в квартире — кое-что продать, а лишнее просто элементарно выбросить.
На антресолях среди обыкновенного хлама удивлённый Потап нашёл большую казачью шашку в ножнах. На клинке, украшенном клеймом с соболями, чернела витиеватая гравировка: "Есаулу Потапу Титовичу Луневу от генерал-губернатора за верную службу. Екатеринбург. 1916 годъ".
А в самом углу, за рулонами ломающихся от старости обоев, художник нашёл и казачью папаху светлого каракуля. Но каково же было его удивление, когда из её надорванной подкладки выпала туго перевязанная шёлковой ленточкой скрутка бумаг.
Включив на кухне настольную лампу, он нетерпеливо развернул пожелтевшие уже листки.
"Здравствуй, сын мой Александр. По всей видимости, это моё последнее тебе письмо. Несмотря на приятный во всех отношениях климат Парижа, здоровье моё становится всё хуже и хуже. Туберкулёз и старое ранение в лёгкое делают своё дело — хотя и медленно, но неизбежно. Письмо это я попробую переслать тебе с оказией через красного писателя Максима Горького, человека хотя и чуждого нам, как впрочем по-моему и своим, но, по-моему, порядочного и честного.
Сынок, знай, я очень тебя люблю, ты последний из рода Луневых, но прижать тебя к груди, видно, уже не удастся. Тот пароход с пожелавшими вернуться в Россию казаками, на который я опоздал из-за болезни, был последний. Все казаки, как я узнал позднее, были арестованы и по большей части казнены. Опять обман. Ну как можно верить такой власти? Александр, я не могу оставить тебе достойного наследства, разве что эта карта, которая прилагается к письму. В ней указаны расположения копей в районе Вишнёвых гор с самоцветными уральскими камнями, да и выход золота тоже помечен. Если с умом распорядиться этой картой, то и ты, и все твои потомки навсегда будут достойно обеспечены. Одно прошу тебя, любезный моему сердцу сын мой Александр: если во время разведки этих копей повстречаешь ты так называемого Полуночного Юродивого, немедленно бросай всё найденное и беги, беги прочь, к людям. Значит, поиски кладов Каменного Пояса не для тебя. Так я слышал от старых рудознатцев ещё в детстве, и я им почему-то очень доверю. Хотя кто этот самый Юродивый и есть ли он на самом деле, а не местная ли это легенда, спросить по молодости своей и неверию в то время не удосужился. Ещё раз целую тебя крепко. Твой отец — есаул Потап Титович Лунев. Париж, 1924 год. (Госпиталь св. Григория)."
Последний листочек, который предстал взору озадаченного Потапа, и была та самая карта, выполненная тушью, порыжевшей за столько лет, но всё равно ясно и чётко читаемая.
Странные, но звучные названия, которыми пестрела эта карта, делали её таинственной и одновременно очень реалистичной.
"Пять вёрст на восход от города Миасс. Третья вершина Вишнёвых гор. Лосиный распадок. Выход смарагдов. Малахитовая копь. Яхонтовый ручей. Золотая россыпь" — и кругом жирные крестики, стрелки, направления сторон света, количество шагов.
Утомлённый чтением художник устало протёр глаза, повторяя вполголоса: "Ах да, дед, ах да молодец, казак значит, есаул даже. А отец — ни разу, ни словечка... Ну и ну..."
За окном уже серело осеннее утро, а Потап всё ворочался на своём продавленном диване — то ему мешала скомканная простыня, то подушка казалась слишком жёсткой. Наконец, решив не мучаться в бесполезных попытках уснуть, он встал, сварил кофе и вновь, в который уже раз, перечитал странную весточку из прошлого.
"А что, Потап Александрович, может быть, и в самом деле съездить на Урал, погулять по горам с картой этой, в крайнем случае хоть на натуре посижу. Давно уже пейзажи не писал..."
Чем ближе подбирался фирменный поезд "Южный Урал" к конечной своей станции, чем круче вокруг железнодорожного полотна вставали жёлтые скалы, поросшие у основания сосновым лесом, тем чаще в голову Лунева пробирались сомнения о серьёзности принятого им решения. Он, выросший в путанице московских переулков Старого Арбата, ни разу в жизни не оторвавшись от сутолоки большого города, считающий Измайловский парк густым лесом, и вдруг на тебе — Каменный пояс, тайга, таинственные копи с сокровищами, и совсем один.
Миасский вокзал — неказистое здание из прочного серого базальта — встретил Потапа полным равнодушием. На перроне стоял, покачиваясь, пьяный в зюзю представитель закона в чине капитана милиции и на все Потаповские вопросы отвечал внятно, хотя и несколько однообразно: "Справок не даём. Без комментариев".
Это его "Без комментариев" долго ещё слышал Потап, устремившийся за справками к дородной бабище в засаленной телогрейке — торговке сахарными петушками на длинных плохо оструганных палочках. Чтобы петушки постоянно блестели и имели достойный товарный вид, эта самая бабища высовывала большой, как детский совочек, язык и одним его движением облизывала сразу несколько своих сахарных творений. Шершавый язык торговки сделал своё дело — петухи у неё в руке стали однобокие, и левые крылья у них стали явно короче правых.
"Вишнёвые горы? Да вон они, прямо напротив главного входа в заповедник", — охотно пояснила она, указывая на голубоватые откосы отвесных на первый взгляд гор, блеснувшие на слабеньком осеннем солнце петухами. — "А ты кто ж такой будешь? Никак художник?!" — догадалась бабища, увидев стоящий в сторонке собранный мольберт. — "Ты смотри, художник, не сорвись там с гор-то, дожди скоро пойдут, хвоя мокрая, словно лёд скользкая..."
Она ещё долго что-то говорила в спину Потапу, но тот уже не слышал её, весь с головой погружаясь в странное ощущение интимного слияния с природой, обступающей его со всех сторон.
Высокие, рвущиеся в небо корабельные сосны, казалось, вращали вокруг своих курчавых крон голубовато-белые, чуть прозрачные облака. Из зелёного, непрестанно качающегося моря сосновых верхушек вверх рвались горы, издалека уютные и округлые, но вблизи опасно-неприступные.
Прямо перед входом в Ильменский заповедник стояло обветшалое здание музея с картонной табличкой на входе: "ЗАКРЫТО".
Потап потоптался перед музеем, вглядываясь зачем-то внутрь здания через пыльные стекла, первый
