луны было видно, что человек отчаянно горбат.
"Да ты кто такой, дед? Уж не этот ли самый, ну как его?" — выдохнул Потап и вдруг с ужасом заметил, что это никакой не дед, а просто тень, отбрасываемая им же самим, так преобразилась на стволе и корнях сосны.
"Ну, Потап", — прошептал испуганно он. — "Так недолго и с ума сойти."
Вдруг где-то справа треснула под ногами сухая ветка, кто-то гулко закашлялся, давясь мокротой, а через минуту всё и стихло.
Лунев пошарил в сырой по-осеннему жёсткой траве изрезанными пальцами, нашёл большой узловатый сук и, смело вступая в чёрное лоно леса, визгливо, как-то по-женски отчаянно закричал: "Эй, ты, старая сука, что ты всё ходишь кругами? Что ты всё кашляешь? Я не боюсь тебя! Ты слышишь, ****ь горбатая? Я вообще никого не боюсь!"
Вернувшись к сосне, Потап почувствовал даже какой-то необычайный прилив сил.
С детства где-то услышанная фраза, что, мол, в лесу мох на деревьях растёт только с южной стороны, и тогда чистая сторона ствола — северная. А может быть, наоборот? Вот в этом Лунев не был уверен, тем более что, обойдя сосну со всех сторон и внимательно прощупав её пробковую кору, Потап что-то вообще не обнаружил мха. Клейкая, остро пахнущая в ночном воздухе смола была, а мха что-то не было...
Решив не заморачиваться особо и отсчитать двести восемьдесят шагов не только на север, но и на остальные части света (тогда уж точно мимо копи не пройдёшь), довольный своей находчивостью художник присел на старый мягкий трухлявый пенёк, обнаруженный неподалёку, и попытался уснуть.
— Да кто ж тебя, милок, учил на осиновых пнях сиживать-то? Они ж соки-то жизненные из человеков зараз, как гадюки, высасывают. Не, непутёвый ты всё-таки человечишка. Дед твой, Потап Титович, или прадед Тит Филаретов сын, например, вот те добрые казаки были, а Филаретович тот ещё и в камнях разбирался. Сердцем их чуял. А ты… — Говоривший мелко рассмеялся и громко, презрительно сплюнул.
Лунев постарался незаметно для вредного старика наклониться, поднял свой сук и со всего размаха, от души врезал насмешнику. Сук со свистом пронёсся по сумрачной предрассветной пустоте и, не встретив никого на своём пути, с силой воткнулся в рыхлую хвойную подстилку. А у Потапа резкой болью отозвалась вывихнутая при этом неудачном ударе кисть правой руки.
— Что, опять за старое? Эх ты, паря, паря… — заговорил дед совсем с другой стороны, где его никак не предполагал прищучить Лунев. И всё так же обидно посмеиваясь, зловредный старикашка пошёл прямо в заросли крапивы и через мгновенье растаял в клубах утреннего тумана. Потап, особо не верующий в бога, попытался неумело перекреститься, но креста на груди он никогда не нашивал, и его попытка выглядела несколько напыщенно и театрально…
— Господи… — раздалось из туманной гущи леса. — Он ещё и крестится! Вот это уж совершенно напрасно!
— Уйди, сволочь! — брошенный на звук старческого смешка сук прошелестел и упал где-то там, далеко от поляны.
А тем временем вокруг уже достаточно рассвело, клочья белесого тумана растрёпались под прохладным ветерком и куда-то исчезли. Отсчитав необходимое количество шагов, Потап наклонился над рюкзаком, пытаясь достать зацепившуюся за что-то сапёрную лопатку. Рука его совершенно случайно наткнулась на плоскую бутылку водки, о которой он совсем было позабыл.
— Говорят, водка — это жидкий хлеб, — удовлетворённо проговорил оголодавший художник и, свинтив крышку, приложился к бутылке. Жидкий хлеб отдавал всеми оттенками аптеки и резиновой пробки, но никак не нормальной водкой. — Ну, что за мерзость… — подумал он, но в животе как-то сразу потеплело, и чувство голода и впрямь несколько притупилось.
Первая его отметка шагов на одну из сторон света пришлась на довольно большое круглое болотце — его Потап решил оставить на последнюю очередь. Вторая пришлась на громадный, словно вырванный у великана коренной зуб, пень. Он подумал, что вряд ли за пару сотен лет дерево смогло бы вырасти на месте копи и успеть погибнуть, почти полностью сопреть в ту труху, которую представлял сейчас этот пень. А вот третья отметка пришлась на нечто странное. Почти идеальным кругом, с совершенно пустым центром, росли в этом месте успевшие покраснеть уже по-осеннему невысокие вишнёвые кусты.
— А… ведьмин круг! Ну как же, читал, читал… — прихлёбывая из фляжки, прошептал почему-то осипшим голосом Потап и, вонзив в податливую подзолистую почву лопатку, принялся за работу.
Мягкая и влажная почва легко копалась, и уже примерно через час, перерубив чей-то, видимо, сосновый корень, Лунев наткнулся на что-то большое и округлое. Здоровенный булыжник, почти чёрный, со словно оплавленными краями, лежал прямо перед ним в мокром рыжем песке. Потап со всего размаха ударил по нему молотком, и булыжник неожиданно легко, как-то сразу раскололся надвое. Яркая зелень, пересечённая тёмными кольцами и завитками, казалась неправдоподобно красивой, даже какой-то нереальной.
— Малахит! — произнёс Лунев хоть и восторженно, но всё-таки с ноткой сожаления в голосе. — Ладно, надо продолжать.
Ещё несколько подобных глыб нашёл Потап в этом рыжем песке. Но вот песок стал заметно светлеть, пока не превратился в совершенно белый, мелкий и даже какой-то шелковистый на ощупь.
Лунев уже стоял во весь свой рост в вырытой им яме, пустая бутылка улетела в кусты, и всё чаще и чаще под Потаповской лопатой скрипели довольно крупные кристаллы кварца и дымчатого хрусталя. Когда Лунев уже собрался вылезать из своей копи, лопата протяжно и противно заскрежетала, и прямо под его мелко задрожавшие ноги выкатилось влажное зелёное чудо.
Большой, почти в два кулака, округлый кристалл сочного травянисто-зелёного цвета лежал на белом, притоптанном, освещённом неярким солнцем песке, и лучи от его граней окрасили стенки копи во все оттенки зелени. Потап с размаху упал перед ним на колени и непослушными пальцами попытался обхватить вожделенную находку.
— Бог в помощь! — раздалось откуда-то сверху, и Лунев прямо над собой увидел вооружённого карабином седока на лошади, одетого в защитную форму с чернооколышевой фуражкой на голове.
— Разве вам не известно, что на территории Государственного Ильменского минералогического заповедника несанкционированная добыча золота и драгоценных камней категорически запрещена?
Всадник смотрел на Лунева спокойно и чуть насмешливо. За его спиной неспешно вырастал горб, а защитная одежда сменялась тёмным брезентовым плащом с остроконечным капюшоном.
— А это опять ты? Сейчас, сейчас я выберусь и всё тебе объясню…
Потап взял лопатку, вырубил в песке несколько ступенек поглубже и, подняв изумруд, выбрался из копи. Всадник спешился и, протянув к кристаллу руку, подался вперёд. Но лучше бы он этого не делал.
Со всего размаха вооружённая камнем рука Лунева опустилась на голову человека, легко ломая своими гранями лаковый козырёк его форменной фуражки, а следом — и лобные кости. Ударив упавшего по голове ещё пару раз, Потап, вставая с колен, обратился насмешливо к распростёртому прямо под лошадиными ногами телу:
— Ну что, сукин сын, поиздевался надо мной на свою голову? Вот и конец тебе, полуночный юродивый!
— Ну, что тебе на это сказать? — раздалось сзади. — Вот теперь я вижу, что ты достоин своего деда. Настоящий казак!
Горбун стоял, придерживая лошадь под уздцы, а та, спокойно нагнув большую голову над покойным, обнюхивала его, слегка подёргивая крутыми ноздрями.
Лунев перевёл свой взгляд с горбуна на убитого им человека и, машинально подняв свой самородок с пожухлой травы,
