раз в жизни повертел в руках компас, закурил и, зайдя за высокие кусты шиповника, вынул свою карту. Если верить в её достоверность, до первого крестика, стоящего прямо у основания Вишнёвых гор и указывающего нахождение копи с выходами к поверхности земли турмалиновых щёток, было не более пяти километров. Художник вздохнул, забросил на спину рюкзак и, приторочив сбоку мольберт, вошёл в лесной полумрак.
Только в лесу Потап сообразил, что, наверное, глупо было начинать свои поиски вечером, что наверняка следовало где-то провести ночь и только утром отправляться в дорогу. Но что сделано, то сделано — мягкий, чуть влажный мох легко поддавался под ногами, идти было приятно, и даже рюкзак не казался ещё угловатым, жёстким и тяжёлым.
Что такое турмалин и как он выглядит, Потап не знал. Одно он знал точно: если в месте, указанном под первым крестиком, он что-нибудь да найдёт, то карте этой, и впрямь, цены не будет.
Компасная стрелка упрямо влекла его прочь от небольшой кабаньей тропы, по которой он шёл последний час. Вздохнув, Лунев шагнул прочь от тропы и тут же провалился в заросшую травой глубокую яму с пологими стенками. "Так вот что такое копи", — оглядываясь вокруг, произнёс Потап. Каменные стены этой ямы несли на себе следы ручной работы, а в углу валялся обломок проржавевшей кирки.
С трудом, расцарапав в кровь пальцы, Потап выбрался наверх и с наслаждением рухнул в росистую траву. Где-то в её ароматных зарослях, прямо возле его головы, вспугнутый кузнечик вновь завёл свою скрипучую шарманку; мимо его руки, расслабленно отброшенной, не спеша прошуршал довольно большой ёж, смешно и как-то неправдоподобно шевеля своим чёрным заострённым носом.
Неожиданно для себя, опьяневший от свежего лесного воздуха, свободы и элемента авантюры, в которой он варился все последние дни, Потап уснул крепко, как в детстве, поджав ноги и сложив ладони под правую щёку. Последние робкие, уже малиновые лучи вечернего солнца пронзили покрытую дрожащей росой паутину и скрылись за дальним Шиханом. Над лесом тихо опустилась ночь.
Когда Потап проснулся, добрый и приветливый при солнечном свете лес предстал ему совсем в ином виде. Чёрные, таинственно шумящие где-то в вышине сосны пугали своим безмолвным величием. Почти касаясь Потаповской головы, с лёгким шуршанием и тонким пронзительным писком вдоль поляны носились летучие мыши. Где-то за туманным кустарником глубоко и устало вздыхало бездонное болото. Сами собой, непроизвольно, зубы Потапа начали мелко и противно постукивать — то ли от пронизывающей всё тело сырости, то ли просто от элементарного страха. Ночь. Страх. Отсыревшие спички скрипят по коробку, ломая податливые головки. Честно говоря, если бы Потап знал, куда бежать, чтобы оказаться на этом сером Миасском вокзале, то он бы выбросил прочь и этот дурацкий рюкзак с молотком и зубилом, завёрнутым в мягкую тряпицу, и этот ненужный в ночи дурацкий компас, и, если быть до конца откровенным, и эту дурацкую дедову карту, и, очертя голову, ломанулся бы туда... Но он не знал куда...
Дрожащий, неверный рассвет застал Потапа, прижавшегося спиной к шершавой сосне, напуганного и уставшего. Вокруг глаз легли тени невыспавшегося человека, а на скулах выступила рыжеватая неопрятная щетина.
Проклиная всё на свете, а в первую очередь свою доверчивость, Потап вновь углубился в гущу леса в поисках первой своей копи с неизвестным ему турмалином.
"Вроде бы здесь", — пробурчал он недовольно, оглядываясь примерно через час, сдирая с лица прилипшую паутину. На небольшой полянке, заросшей брусничником, он заметил неглубокую, покрытую изумрудными пластами мха ямку. Упав на колени, Лунев начал руками сдирать эти прохладные, податливые пласты. Яркие солнечные лучи внезапно осветили поляну, и он на мгновение словно ослеп от отражённых от ярко-чёрных, крупных, почти идеально правильных кристаллов лучей. "Так вот вы какие, турмалины — чёрные...", — довольно прошептал поражённый увиденным зрелищем художник. Он мелко и как-то неприятно рассмеялся, прилёг на краю ямки и задумался, тихо переговариваясь с самим собой.
"То, что турмалины нашлись, это, конечно, здорово. Но на хрена они мне? Нужно не обходить всё подряд, отмеченное в карте, а решить, что сейчас для меня более нужно. Если говорить честно, к походу своему я подготовился далеко не самым лучшим способом."
Потап закурил, положил перед собой карту и, со вкусом вдыхая табачный дым, углубился в её изучение. "Отбросим пока гранаты и александриты, опалы и яхонты. Никуда они не денутся. А вот смарагды, то бишь изумруды, это да. Хороший изумруд сейчас стоит поболее бриллианта. На них сейчас мода."
Срубив всё-таки парочку наиболее красивых и больших турмалиновых друз, он как смог прикрыл следы своего появления здесь — вновь положил мох, присыпав его кое-где пожелтевшей сосновой хвоёй, далеко в кусты выбросил окурок.
Путь его сейчас лежал к перевалу, где должен стоять древний, как сказано в карте, меченный молнией кедр, от которого следовало идти точно на север двести восемьдесят шагов.
Потап шёл через лес, всё выше и выше поднимаясь в горы. Огромные округлые валуны всё чаще и чаще мешали ему подниматься согласно карте. И незаметно для себя он отклонился несколько западнее от своего предполагаемого маршрута. На вершине горы среди складок красного гранита Лунев решил перекусить, и только сейчас понял, что, взяв несколько банок консервов, он совершенно забыл о ноже, чтобы их открывать. Грязно выругавшись и проглотив почти не жуя свой последний хлеб, он сложил на большом валуне консервные банки в виде пирамидки и, поменяв пропотевшие дурно пахнувшие носки, отправился дальше.
Неожиданно пошёл дождь. Сначала мелкий, а потом всё более и более крупный. Мокрые кеды скользили по сосновой хвое, и Потап несколько раз упал, в кровь разбив лицо о шершавый камень. Но самое страшное случилось несколько позднее. При попытке перепрыгнуть на первый взгляд неширокую, но очень глубокую трещину на вершине хребта он со всего размаха ударил запястьем левой руки по покрытому пятнами лишайника валуну. Лёгкий пластмассовый компас сразу же разлетелся на множество осколков, которые, естественно, по закону подлости упали вниз, в трещину, где в самом низу колыхались мокрые сосновые кроны.
Дождь шёл и шёл. Холодные его струи стекали по небритому лицу Потапа, смешиваясь с горькими слезами разочарования неудачливого охотника за самоцветами. Завернувшись в брезентовую штурмовку и забившись в какую-то щель, он попытался переждать дождь, но тот словно нарочно всё набирал и набирал силу. Холодный ручей, решивший проложить свой путь именно в том месте, где лежал Лунев, выгнал его из укрытия. Озлобленный художник с ненавистью смотрел на размытый пейзаж под собой. Серое небо, казалось, упало прямо на вершину утёса, где дрожал промокший и замёрзший человек. Природе было глубоко наплевать на это ничтожество. Точно так же сотни и тысячи лет назад дождь сгонял людей с вершин Уральского хребта, гнал их прочь в редкие поволжские леса, казахские степи... Раскрыв мольберт над собой, Потап попытался прикрыть от дождя хотя бы голову, но струйки воды, скатываясь с покрытой лаком фанеры, прямиком стекали ему прямо за шиворот, и с криком "Мать твою!" он расколотил этюдник о камни. Тюбики с масляной краской, вращаясь, полетели вниз, в много сот метровую пропасть, навстречу промокшим деревьям.
Несколько суток проблуждал Лунев по поросшим корявыми соснами скалам в поисках безопасного спуска. И ровно столько же его поливал бесконечный холодный осенний дождь.
Когда отупевший от холода, бесконечного дождя и недосыпания Потап заметил перед собой нечто похожее на спуск, нога его предательски соскользнула, и он вместе со сползшим пластом жирной глины заскользил вниз, отчаянно цепляясь распоротыми пальцами за мелкую каменную крошку осыпи. Проехав таким способом на животе более ста метров, Лунев сильно ударился головой о толстенное дерево, и сквозь меркнувшее уже сознание, сквозь неверную какую-то мглу он совершенно случайно заметил на жёлтом сосновом стволе глубокий винтообразный шрам. "Нашёл", — простонал Лунев, теряя сознание. — "Я наконец-то нашёл раненый молнией кедр!"
И если бы лес мог ответить Потапу, он бы, несомненно, прошелестел с усмешкой неугомонной осиновой листвой: "Да, ты в самом деле нашёл раненую молнией сосну. Сосну, мой дорогой, всего лишь сосну..."
"Да ты что, паря, разлёгся на камнях? Здеся малахита пропасть, мигом чахотку схватишь."
Лунев приподнялся с каменной крошки, опираясь о ствол сосны, и пристально вглядывался в говорящего. Тот стоял, опершись на кривую сучковатую палку, и на фоне ярко-оранжевой полной
