Родился я и рос в крохотном городке Алегри, затерянном среди холмов и непроходимой сельвы, «где чёрт с тоски помер», как любил говаривать дон Мариу, хозяин мясной лавки, он же мэр, знавший много пословиц и забавных прибауток.
Дон Мариу был образцовым хозяином и чиновником. Весёлый, говорливый, он мог быть строгим и непреклонным и поддерживал порядок «кнутом и пряником» - это тоже его любимая поговорка. А мне всегда казалось, что дона Мариу выбрали мэром только потому, что он был самым высоким и толстым жителем Алегри.
Городок наш так далеко находился от «цивилизованного мира» (это уже слова учителя географии и математики сеньора Маурески), что если кому-то надо было съездить в настоящий город, в Кудже, тот должен был ждать, пока наберётся человек десять желающих отправиться туда, и тогда дон Мариу сажал всех в свой ржавый микроавтобус и на два, а то и три дня становился водителем. Да, да, именно два-три дня, и то в лучшем случае, требовалось на то, чтобы съездить в Кудже и вернуться. Причём дорога была нелёгкая, ухабистая, часто размываемая дождями.
А чокнутая девица Лючия говорила, что мы живём на необитаемом острове. Я спорил с нею, доказывая, что на необитаемом острове никто не живёт, потому-то он так и называется, а она возражала, что Робинзон-то жил на таком острове, и даже с Пятницей, и всё равно мы называем этот остров необитаемым. Трудно было переспорить Лючию, и мне казалось, что именно по этой причине её считали чокнутой и мало кто с нею разговаривал.
Странная была она, эта Лючия. Молодая, высокая, чрезмерно худая, она ходила в цветастой цыганской юбке, едва прикрыв грудь кофточкой на одной пуговице, или надевала бесформенный балахон, а её пышные рыжие волосы, то распущенные, то заплетённые во множество тонких косичек, всегда обрамлял венок из луговых цветов.
- Бесстыжая, - говорили о ней старухи.
- Чучело, - кривились женщины помоложе.
- Ни кожи ни рожи, - хихикали юные дамочки.
А мужчины, пожимая плечами, припечатывали общий приговор:
- Чокнутая, что с неё взять?
Я ничего не говорил о Лючии. Она мне то нравилась, то не нравилась, но одно было неизменно в моём к ней отношении: мне было жалко её. Поэтому, в отличие от остальных, я охотно беседовал с нею.
Лючия жила одна в старенькой хижине на окраине Алегри. Она плела из бисера красивые ожерелья и браслеты, а ещё выращивала редкие сорта роз, многие из которых сама выводила. А потом везла свои поделки и черенки в Кудже, где всё это продавала. Говорили, что товар её заговорённый, так как от покупателей не было отбою.
Тесным был наш мирок, но жители Алегри не тяготились своей оторванностью от большого мира. Они выращивали кофе, табак и кукурузу. Два раза в год к нам приезжали оптовики и на огромных грузовиках увозили плоды наших полей и садов. А вырученные деньги мы тратили в нескольких лавках городка или покупали друг у друга кур, свиней, молоко и тому подобное.
Заняться в нашем Алегри было особо нечем, и скуку развеивали, собираясь по вечерам на площади, где под гитару и скрипку братьев Ричи пели и плясали, а то просто сплетничали да обсуждали привезённые из Кудже новости.
Была у нас и школа, где я учился. Я слышал, что в больших городах школы большие, просторные, с окнами такими огромными, что иная дверь меньше подобного окна раза в два. Верилось мне в это с трудом, я же никогда не был в большом городе и не мог себе представить, что школа может быть больше того ветхого барака, что был разделён на классы тонкими перегородками. У нас было всего пять учителей, и им приходилось одновременно вести сразу по два-три урока. Так и бегали они из комнаты в комнату. Но, видимо, такая беготня не утомляла наших педагогов: учеников было не больше ста, так что в малочисленных классах легко было поддерживать образцовый порядок. А мы вели себя смирно, старались не расстраивать добрых своих учителей. С раннего детства взрослые внушали нам благоговение перед школой и церковью.
После же уроков, вылетая из классов на свободу, мы преображались. Тут уж никто не мог приструнить нас. Мы кричали, визжали, хохотали, а то и дрались по какому-нибудь пустячному поводу, но чаще разбегались небольшими группами по важным делам.
В тот год мне исполнилось уже пятнадцать, а я сидел в классе с тринадцатилетними. Такой уж я уродился: никак не давались мне точные науки, а историю и географию я терпеть не мог, так как, сколько ни старался, не мог запомнить ни точных дат важных исторических событий, ни количества населения столичных городов, ни времени рождения и смерти великих людей. С большим трудом вызубрил таблицу умножения, но и в ней то и дело путался, а проклятые «пятью семь» и «семью восемь» постоянно ставили меня в тупик. Вот и оставляли меня, никудышного, два раза сидеть в том же классе. Всё, что хорошо у меня получалось, это рисование, работа по дереву и камню и столярное дело. Эти занятия мне ужасно нравились. А дон Мариу купил несколько моих статуэток и поставил их на свою каминную полку.
Не везло мне и с другими школными дисциплинами. Я любил читать, но даже по литературе у меня были плохие оценки. Сеньор Джонсон, молодой и вспыльчивый учитель словесности и истории, хотел, чтобы я, как и все остальные ученики, мыслил «гуманистически» (что за дурацкое слово? Не понимаю, что оно значит), а я постоянно спорил с ним, упрямо придерживаясь своих взглядов. Например, я не был согласен, что Дон Кихот - сумасшедший. Однажды на уроке я даже поругался с сеньором Джонсоном. Он призывал меня внимательно читать и ещё внимательнее слушать его объяснения, а я заявил, что сам он никогда не стал бы бороться со злом, а вот Дон Кихот один вышел против тёмных сил и не боялся погибнуть, защищая слабых. Услышав эту дерзость из моих уст, учитель покраснел и вдруг взорвался, как новогодняя хлопушка.
- Ах ты, нахал! - воскликнул он, вскочив из-за стола. - Сейчас же извинись!
А я, вместо того чтобы смириться, ответил так:
- Я извинюсь только перед Дон Кихотом, когда встречу его. Извинюсь за ваше к нему неуважение.
Сеньор Джонсон передёрнул плечами, топнул ногой и выбежал из класса. И, разумеется, я получил ещё одну двойку в богатую коллекцию плохих оценок.
И так было всегда. Я никак не мог взять в толк, чего ждут от меня взрослые, а они как будто не хотели знать, что нужно от них мне. А мне нужно было только понимание. А они меня упорно не понимали, как и я - их мудрёные науки.
Но я не унывал: у меня были друзья, купание в реке, рыбалка, книги сказок в городской библиотеке и много ещё чего, что не позволяло мне скучать.
Учителя, да и мать с отцом поняли, что Эйнштейна из меня всё равно не получится, и наконец, когда я во второй раз остался в седьмом классе, начали относиться к моему пребыванию в школе как к пустой формальности. Когда же мне было четырнадцать, отец отдал меня в ученики к дону Андреа, столяру и каменщику, и я ходил к нему по пятницам, а иногда и в другие дни недели. Я помогал ему в работе, а он учил меня всему, что знал. Это был сварливый, неуживчивый старик, щуплый, но сильный и юркий, как ящерица. Он жил один и почти ни с кем не общался. В городке его не любили за его злой язык.
Однако мы с ним быстро поладили. Наверное, потому что я не обращал внимания на его ворчание и старался как можно лучше выполнять всё, что он мне поручал.
В конце концов дон Андреа привязался ко мне и даже стал рассказывать о своей жизни, о жене и двух маленьких дочках, о том, как они погибли в Кудже в дни военного переворота: какой-то пьяный солдат застрелил их, когда они вышли из гостиницы и садились в машину дона Мариу, чтобы срочно вернуться в Алегри. Это случилось, когда я был ещё совсем маленьким, то есть очень давно, и с тех пор дон Андреа жил один.
А может быть, он полюбил меня потому, что мне всегда было его жалко? Не знаю. Трудно разобраться в душе человеческой. Это ещё труднее, чем умножать и делить числа в столбик.
Я дружил с Джо и Сандру. В тот год им было по тринадцать, а я на два года был старше их, и всё равно мы дружили. Наверное, потому что и наши родители тоже были друзьями. Мы всегда гуляли вместе, а в футбол играли в одной команде, и я был вратарём. Очень хорошим, кстати. Дон Ксавьер, директор школы, он же учитель физкультуры, даже уговаривал моих родителей отпустить меня в Кудже, где бы из меня сделали настоящего спортсмена, но я был против: не хотелось мне становиться спортсменом, да и родной городок покидать было жаль, особенно - родителей, Джо и Сандру, да и остальных.
Вот так я и жил в городке, где почти не появлялись чужаки, где все мы были чуть ли не роднёй, где детство беззаботно, а зрелость и старость не тягостны.
Но однажды, в июне, когда мы трое наслаждались каникулами, случилось нечто жуткое и разрушило всё, к чему я привык.
Мой друг Джо был умным парнем. Кроме того, он отличался неуёмной энергией и богатым воображением. Несмотря на то, что я в нашей троице был старшим, а Сандру - не по годам рослым и сильным, именно Джо был нашим заводилой. Он не был деспотом, но мы старались не противоречить ему, потому что, если он обижался на нас, мог в сердцах наговорить всяких гадостей или сделать что-нибудь плохое. Однажды, когда Сандру назвал его дураком, он разозлился, снял с руки часы, подарок Сандру на его день рождения, и с размаху швырнул их на дорогу. И хотел растоптать, но я успел их схватить. А Джо, обозвав Сандру нехорошими словами, ушёл, а потом два дня избегал нас.
Часы остались целы, но больше не тикали, и я отдал их дону Андреа, который хорошо разбирался в разных тонких механизмах. Он починил часы, и я вернул их Джо. А он даже спасибо мне не сказал.
Вообще, он был какой-то мрачный. Мы часто забирались на чердак моего дома или прятались в каком-нибудь другом тёмном месте, и он рассказывал нам придуманные им самим истории. Это всегда были ужасы с вампирами, чёрными магами, зомби, убийствами, людоедством и прочими отвратительными вещами. Меня эти рассказы угнетали. Слушая их, я сжимался от страха и потом долго не мог прийти в себя. А Сандру они нравились.
- Что ты так реагируешь на сказки Джо? - не раз говорил мне Сандру. - Как маленький, ей-богу.
- Мне жалко всех тех убитых и замученных, - отвечал я.
- Так их же нет на самом деле! - смеялся Сандру.
Увы, даже друзья не могли понять меня.
Так вот, однажды июньским вечером мы развели костёр на пустыре, где, по слухам, когда-то очень давно стоял дом семьи колдунов. Старик, старуха и их кривая, бесноватая дочь лет тридцати. Всех троих казнили на костре за волхование и общение с дьяволом, сожгли и дом. С тех пор никто не хотел поселиться на том проклятом месте. А то, что оно было нечисто, доказывал тот факт, что на нём ничего так и не выросло, кроме мха и редких жёстких травинок, высыхавших в знойные дни и оживавших во время дождей. От дома остались лишь фундамент да куча кирпичей на месте, где когда-то стояла печь. В этой куче жили ящерицы, скорпионы и змеи.
Среди подростков было мало смельчаков, готовых на спор провести там ночью хотя бы час, да и не всякий взрослый отваживался пройти по этому участку, чтобы сократить дорогу. А мы трое, во главе с Джо, любителем страшных историй, частенько наведывались туда. Мы разводили там костёр, жарили в угольях
