Припоминаю, что всего несколько лет назад зимой можно было встретить табунки тетеревов по два-три десятка, а вот сегодня их едва ли встретишь. Наблюдая за тетеревами, бывая в разных уголках Урала, я всякий раз сталкивался с проблемой частичного или полного исчезновения этой птицы.
Сверяясь с пометками, записями моего лесного дневника, я стараюсь припомнить, как обстояло дело с тетеревами пять, десять, двадцать лет назад, чтобы ответить на самый главный вопрос: почему же меньше становится птиц этих в наших уральских лесах?
...Сосна, которую я облюбовал в одну из весен, хоть внешне и походила на другие, для меня была особенной. Раскидистая, плотная, густая крона низко опускалась к земле. Дерево должно было служить мне лесным домом. Ствол обещал надежно защищать от холодных северных ветров, крона оборотилась крышей, чтобы прикрывать густыми, плотными ветвями не столько от дождя, сколько от снега, который мог выпасть в любой день и час. Чего греха таить, такое случается на Урале частенько, когда белое покрывало может покрыть землю не только в самый разгар весны, приостановить ее теплые порывы, но и в начале лета. Сейчас конец апреля. Еще не успел оставить землю снег зимы, спрятавшийся в ельниках, сосняках, среди болотных кочек, там, куда путь теплому солнечному лучу был пока недоступен. Опять я в лесу, опять весна. Прошло всего несколько минут, как, выгрузив под сосну мои пожитки, пожелав мне удачной охоты, уехал егерь охотничьего хозяйства Иван Иванович Скутин. Стоял я перед грудой вещей и еще какое-то время прислушивался к звукам удалявшейся телеги, которая глухо выстукивала по мерзлой еще дороге железными коваными ободами колес свою музыку.
С первого часа пребывания в лесу наваливалась масса всяких устроительных и хозяйственных дел, приходили новые планы, мечты, виделись интересные встречи. Час за часом входил я, вписывался в лесную жизнь, адаптировался. Но как бы трудно ни было, старался следовать одной главной заповеди: пришел гостем, им должен быть все это время, им и покинуть лесные владения.
Заготавливая дрова, рубил я сосновый сухостой, перетаскивал его поближе к месту предполагаемого очага. За работой не заметил, как в лес пришел вечер. Заканчивался первый день моего пребывания здесь. Ночь окутала всю округу дремотной тишиной. По всему шатру чистого, словно вымытого неба разбежались большие и малые звезды, яркие и тусклые, еле мерцающие. В моем хозяйстве все было готово: пылал костер, над ним висел котелок, пламя жадно лизало его насквозь прокопченные бока. Я блаженствовал, привалившись к стволу сосны, пил горячий чай, заваренный брусничным листом и смородинными черенками, смотрел на темную стену леса.
Хорошо коротать под деревом весенние ночи! Если бы еще пришел ко мне из давней детской сказки леший, заглянул на огонек да заодно подежурил у костра, время от времени подкладывая в него дровишек... Но гость не приходил, и, когда прогорала «лесная печка», я начинал чувствовать, как мерзнет повернутая к огню спина. Не было уже сил терпеть и кутаться в одежду. Тогда я вскакивал с лежанки, подкладывал заготовленную с вечера смолевую щепу и, припав к холодной земле, дул что есть силы на еле светящиеся слабым синим огоньком угли. Дуть приходилось долго, пока не оживет маленькое, но веселое пламя и не примется лизать своим алым язычком щепки, а потом и сухарник. В такой момент непременно вспоминалась лесная избушка с настоящей железной печкой. Но где ее взять? Не будешь же строить избушку лишь на неделю-другую возле каждого тетеревиного токовища, совиного гнезда, около полей, куда выходят кормиться косули.
Костер набирал силы, дым его столбом поднимался к холодному звездному небу, я начинал согреваться и, убаюканный теплом, думал, что опять хорошо и что вообще можно спокойно прожить под деревом, работать тут, заниматься делом, встречать весну.
Ночь. Стрелки часов едва успели достичь цифры два, а я уже на ногах, прогоняю сон, готовлюсь к выходу.
Дорога. Ноги еще не расшагались, в мышцах скованность после сна и вчерашней перегрузки. А тут еще за спиной рюкзак с фотоаппаратурой, в руках охапка теплой одежды. Я спешу. Опоздать на токовище — значит потерять время. Поэтому я должен быть там раньше тетеревов, успеть одеться в ватные брюки, телогрейку, зимнюю шапку, переобуться в валенки, забраться в установленный с вечера скрадок.
Через маленькое оконце скрадка поглядываю на поляну, темнеющий лес, небо. Почему-то в глубине души сомневаюсь, прилетят ли птицы. Но в то же время зреет уверенность, что никуда они не денутся, прибудут точно ко времени, из минуты в минуту. Жду, а мысленно задаю себе один и тот же вопрос: почему именно на эту поляну прилетят тетерева, а не на какую-либо другую? Ведь таких мест в ближайшем лесу, по всей округе тысячи. А все же именно этот клочок огромной земли, с кустиками, с кочками, с одиноко стоящей сосной, служил им местом весенних игрищ. Слетаются на него тетерева всегда в одно то же время ранним утром, когда только-только засветится рассвет. Однажды облюбованная птицами поляна служит им уже многие годы местом брачных ритуалов.
...Сегодня все началось не совсем обычно: тетерев-токовик не прилетел, шумно плюхнувшись на землю, а, словно желая сделать сюрприз, подкрался пешком и почти у самого скрадка выдал, будто в трубу, свой клич «Чуффыш». Ничего себе шутки. Но я был рад, что добрался в эти края не напрасно, что мой давний знакомый жив и в полном здравии, что его крик — это просто приветствие мне.
Здесь, на лесной поляне, в эти ранние утренние часы он был полным хозяином и мог творить все, что ему вздумается. В голосе токовика был призыв — и в один момент зашумели со всех сторон крыльями, замелькали в предрассветных сумерках белые петушиные подхвостья. Тетерева прибыли на свое игрище.
В ожидании, когда над лесом разбежится, разыграется огромным пожаром рассвет и глянет на поляну солнце, слышал я, как шумят вокруг меня птицы. Крики их можно было разделить на три разновидности: чуффыканье, бульканье-бормотание и скерканье. Чуффыканьем птицы созывают друг друга, бормотанием сигнализируют, что на току все спокойно, а скерканье издается во время драк и потасовок. Остальные шумы на токовище добавляют крылья.
Когда слушаешь игру тетеревов издалека, за километр, - все шумы сливаются воедино: будто шумит кипящая в чугунке вода. Наблюдая же за игрой тетеревов вблизи, начинаешь вскоре различать птицу от птицы не только внешне, но и по характеру, раз за разом узнаешь храбрых драчунов, слабых скромников. Последние — это, как пра-ило, молодые, неопытные петушки. Получившие единожды трепку, они уже не лезут в центр тока, а топчутся в сторонке. Здесь закон прост: вначале подрасти да наберись опыта, а затем и получай все права умелого бойца.
Все выше над лесом, над деревьями поднимается солнце. Свет пожаловал на поляну, и кажется, что на петухах, собравшихся тут, не оперение, а латы, самые настоящие, из металла. В солнечных лучах отливает их одежда то бронзой, то медью, то сталью, вынутой только что из кузнечного горна. Венчают весенний наряд птиц пышные надбровья, которые горят рубинами.
Шумит токовище, не остановится, словно не будет ему конца. Но нет. Подошло время, отдало свою команду, к разлетелись тетерева. Выйдя из скрадка, осмотрел я поляну, на которой только что велись бои, а после них стались лишь взрыхленная лапками земля, свежий помет да оброненные в драке перья...
По раскисшей от тепла дороге возвращался я к своему дому. По канавкам бежали проворные ручейки, торопились к низинам, чтобы слиться в большой ручей, а потом непременно попасть в речку, что начинала свою жизнь из недалекого болота. Стылая земля не пускала еше в себя воду, и она стояла большими и малыми лужами, чистая, холодная, снеговая. Я шел и думал о том, как отдохну, вздремну часок-другой, а потом опять, как и вчера,надо будет заготавливать дрова для лесной печки. Даже у долгого весеннего дня есть свой конец. Все, что пело, играло, щебетало, к закату солнца затихает, успокаивается. Ровный розовый закат, овладев небом.
принес в лес тишину. Вот только почему-то неспокойно кричали недавно прилетевшие в родные места журавли. Крик их был протяжный, долгий. Ну что ж, покричат да перестанут. Но о тревожных птичьих разговорах я за полночь вспомнил вновь.
Наработавшись за день, пригревшись у костра, я прилег на свою лежанку и сразу же будто провалился, плавно полетел куда-то. Приснилась мне жарко натопленная баня. Горячий пар обжигал, хватал за кончики ушей... Надо надеть шапку-ушанку. Шарю рукой в темных углах предбанника, а ее нет. Так упорно искал, что даже очнулся и не сразу сообразил, где я.
Светло. Неужели проспал? Приподнялся с лежанки. Вот тебе и фокус! Крупными хлопьями идет снег. Костер затух. Вокруг бело, матовый свет замер меж деревьев. Стрелка часов приближается к двум. Скоро на ток идти, а тут будто зима вернулась. Перво-наперво подправил костер, дав ему сверх нормы смолья, сухарника. Пламя ударило вверх. Пар пошел от моей успевшей намокнуть одежды. Присел я в растерянности на лежанку: идти или не идти к птицам? Вспомнил рассказ отца, как однажды с другом пришли на тетеревиный ток, а ночью выпал снег, подморозило. Ждали они птиц, а те не прилетели ко времени, заявились, когда утихла непогода.
Мне оставалось одно — проверить, прав ли был отец. Через час я сидел в своем скрадке, смотрел в оконце, а снег валил не стихая, будто там, наверху, прохудилось небо. Вот тут-то вспомнились крики журавлей на вечерней заре. Птпцы, подобно барометру, чувствовали, как ломается погода, и своими тревожными голосами словно предупреждали об этом всех, кто жил в ближайшем лесу.
Снег неожиданно прекратился. Поднялся верховой ветер, погнал тяжелые облака. Не успел я подумать о тетеревах, а они тут как тут: черными клубками упали на землю. Началось!
Забегали, зачуффыкали птицы, завертелись в хороводе. Зачарованный увиденным, не успел я достать из
рюкзака фотоаппараты, разложить перед собой, приготовиться к съемке, как разом поднялись тетерева с полянки. Но не улетели далеко, а расселись по березам. Сидят там, наверху, бормочут, будто на земле им и места нет. В чем же дело? Почему птицы ведут себя так странно? Решаю подождать. Прошло десять, пятнадцать, двадцать минут. Тетерева упрямо не желают возвращаться на свою игровую поляну. Ну что же, ждать так ждать... Только мои ожидания оказались напрасными. Тетерева так и не опустились на землю, улетели. Покинул и я свой скрадок. И только тут увидел, почему птицы покинули токовище. За моим скрадком снег в мелком березняке был разрисован, расписан ровными линиями лисьих следов. Вот кто потревожил, не дал токовать петухам. Рыжая плутовка, если смотреть по следам, была занята делом — мышковала. Тетерева же знали одно: с лисой шутки плохи.
Весна, пожалуй, самое странное время года. Мастерица она на разные причуды. Чем больше ездишь встречать ее в лесу, тем больше убеждаешься в этом. Вот и сегодня с ночи пошел снег, а к полудню пригрело солнце, и он, растаяв, добавил воды в ручьи на болоте. Решил я, что теперь к теплу дело пойдет. Ан нет! К вечеру опять тучи начали затягивать небо. Лес затих. Закружились, падая на землю, крупные
