лесу, я встретился как бы с тетеревиным уравнением, у которого кроме мелких неизвестных было одно главное.
Это главное неизвестное на двадцатый день довело меня до того, что начал даже разговаривать с дровами, когда топил печь. Вопрос, почему здесь летучие тока и нет активности в игре птиц, все стоял передо мной.
Близился день отъезда, заканчивалась лесная командировка. И только в последний момент тайна была разгадана. Помните, я писал, что в Карталинском лесу тетерева были раньше, но их было мало. После пожара появились благоприятные условия для размножения птицы. Природе потребовалось всего два года, чтобы количество тетеревов увеличилось в десятки раз. Появились птицы, но это был молодняк. О каких же токах могла идти речь? Не всегда зависит токовище от числа птиц в лесу. Когда нет на току заводилы-токовика, который бы учил молодежь игре, нет и привязанности к одному месту, к маленькому клочку земли, который зовется токовищем.
* * *
В какие только края не заносила меня неудержимая страсть к птицам, в особенности к лирохвостым! Хотелось увидеть доселе не увиденное, услышать неуслышанное. В этот раз встреча с тетеревами предполагалась в глухом, трудно доступном месте, где, по словам очевидцев, есть добрые косачиные тока. В эту лесную командировку я пригласил Сергея Ивановича Смородина, одного из моих спутников по фотоохоте. Добирались мы почти двое суток на всех видах транспорта. Последняя часть пути — самая тяжелая — была проделана верхом на лошадях. Ехали по раскисшему от весенней талой воды зимнику, через разлившиеся лесные речушки, через болото. Часто приходилось спешиваться, вести лошадей на поводу и не по дороге — стороной, кустами, лесом, в объезд самых топких мест. Временами путь нам пересекали свежие следы медведей, казалось, будто мужик прошел в огромных лаптях. Косолапые, совсем недавно покинувшие свои берлоги, голодные, бродили в поисках корма. Весной не так просто добыть мишке корм, это тебе не лето, когда полно ягод и корешков...
После сплошного соснового леса, ярко-зеленого кедрача открылись глазу сплошные вырубки, с редкими куртинами деревьев по топким, болотистым местам, куда трудно было добраться человеку с бензопилой, трелевочной техникой. Вырубки плотно затягивались частоколом осинника.Местами, где в полную силу поработали трактора, содрав верхнюю дерновую подстилку, не могли зацепиться за землю никакие травы, даже вездесущий спаситель кипрей. Видели мы, как человек пытался высаживать сосенки, но весь его труд шел лишь на пользу мышам: зимой, по глубокому снегу, молодые побеги служили им кормом. Сосенки, которым удалось чудом спастись от мышиного нашествия и подняться более метра над землей, были со сломанными вершинками. Это означало, что над ними поработали лоси, которых, судя по многочисленным тропам и следам, водилось здесь предостаточно.
Человек, придя в этот край с мощной техникой, постарался взять тысячи тонн живицы — сосновой смолы, тысячи кубометров деловой древесины, но не дал земле взамен почти ничего. Разве что оставил после себя следы бесхозяйственности. Не вывез с делянок порубленный им лес. И не только тот, что остался валяться отдельными деревьями, но бросил целые штабеля прекрасной деловой древесины. Теперь всему этому богатству предстояло гнить, превращаясь в труху.
Такую картину не раз приходилось наблюдать в наших уральских лесах. Безобразие, творимое человеком, говорит не только о варварском истреблении лесного богатства, ио и о безжалостном лишении лесных обитателей их родного дома, о разрушении веками складывавшейся жизненно необходимой не только для растений этих мест территории. К вечеру, изрядно вымотав лошадей и вымотавшись сами, достигли мы места, куда
стремились, где, по рассказам егеря Александра Шаламова, должны быть тетеревиные тока. Один из них он показал нам сам, когда подъезжали к конечному пункту — избушке. Тетеревиное токовище, показанное егерем, находилось на не совсем обычном месте — на ровной, как стол, кромке мохового болота, примерно в двадцати шагах от сухого берега. Шаламов пояснил, что ток этот старинный,знал о нем еще его дед, который показал отцу, а уж от него дошло и до Александра. В том, что токовище было старое, я не сомневался: рядом с птичьим игрищем стоял балаган — укрытие из жердей наподобие чума, покрытого берестой, с глазами-бойницами для стрельбы. Ни дать ни взять браконьерское жилище, из которого можно не только стрелять тетеревов, но также прямо в нем развести костер, переночевать. Между тем уже многие годы как закрыта весенняя охота на боровую дичь. Не откладывая на будущее, мы с Сергеем Ивановичем разобрали балаган, сработанный, видно, давно и на совесть.
В километре от токовища, на берегу речки Мурзинки нас с Сергеем Ивановичем ждало лесное жилище. Это был целый дом размером четыре на четыре метра. Он был срублен из толстых бревен, с одним окном, с печкой из бочки, с земляным полом. Вместо стульев стояли сосновые чурбаки, тут же большая лежанка.
Проводник наш ночевать отказался, надо было возвращать лошадей в лесничество. А мы, изрядно уставшие, приготовив ужин, завалились спать. Я знал, что мой внутренний будильник обязательно поднимет меня. Так оно и вышло. Утро только-только занималось. Захватив скрадок, топор, пилу-ножовку, отправился я послушать, как будут играть хваленые птицы, и подобрать место для скрадка. Уже с полдороги к току услышал, как замолотили тетерева. Подойдя поближе, послушал их игру, терпеливо выждал, когда выйдет отведенное им время и птицы покинут свою концертную площадку, потом осмотрел токовище. Подобного этому за последние годы видеть мне пе приходилось! Слышал только рассказы о токах в самых необычных местах. Однажды мне показали токовище возле деревни Брагино, что в Артемовском районе. Птицы играли рядом с оставленными домами, в бурьяне. Работники местного совхоза выжгли бурьян, распахали землю, сеют каждый год хлеб, но тетеревам все нипочем. Каждую весну на ранней зорьке слетаются сюда птицы и ведут бои за право продолжения птичьего рода.
Видел и такое, когда вырубили лес, выкорчевали пни, распахали землю, посеяли многолетние травы. Но тетерева, подобно пчелам, летящим к медоносным травам, собираются на бывшем токовище, от которого осталась только земля, превращенная в огромное поле. Тяготение птиц к насиженным местам понятно: тетерев — оседлая птица, живет там, где появилась на свет, где нашла себе достаточно корма.
И вот токовище на небольшом участке мохового болота. С трех сторон его обступил мелкий березняк, с четвертой, что была обращена на восток, каким-то чудом уцелело с десяток сосен. Не могу сказать, каждую ли весну заполнялась водой облюбованная птицами поляна. Но в тот год вода в болоте прибывала очень быстро. Одним словом, тетеревиное игрище день ото дня грозило превратиться в маленькое озерко. По рассказам егеря, ток был старинным, так неужели в те давние времена птицы выбрали себе такое сырое место?
Обойдя вокруг, осмотрев токовище, понял, что участок стал таким только в последние годы. Человек, проводя посадки сосен, распахал плугом дорожки, одна из них прошла кромкой болота. Получилась хоть и невысокая, но довольно длинная плотина. Она не давала свободного хода снеговым водам, которые заполняли низину, копились на токовище. Птицы будто не замечали воды, продолжали упорно держать за собой этот небольшой участок земли. Тетеревов спасло то, что ранней весной каждое утро их поляна покрывалась тонким ледком, свободно державшим их до того момента, когда начинало пригревать солнце. Но когда птицы в азарте игры подпрыгивали, то, случалось, пробивали тонкий ледок и неожиданно оказывались в ледяной ванне. Мокрые птицы поначалу будто не замечали этого и продолжали играть, но вскоре на брюшке, на зобу появлялись и тонко позваивали маленькие сосульки. Иная птица, чувствуя, что ледяшки мешают бегать, сковывают движения, взбиралась на сухую кочку, стараясь клювом снять с себя неожиданно приобретенное украшение. Если тетеревов весом в полтора килограмма все же как-то удерживали на себе ледок да сырой, пропитавшийся водой моховой ковер, то меня им было пе удержать. Чтобы быть поближе к токующим птицам, мне пришлось заняться сооружением настоящего плота. Материал для постройки удавалось раздобыть в брошенном лесорубами балке. Крышка стола размером полтора метра на два должна была стать верхом плота, на низ пошли шесть жердей пятиметровой длины. Оставалось собрать плот на токовище, установить на площадку четыре стойки, натянуть на них скрадок, поставить в нем стульчик-чурбак. Все это и было сделано. Теперь, когда у меня был скрадок на плоту, все пошло своим чередом. Каждое утро, пока не рассвело, спешил я па место тока. Подходил к болоту, поднимал голенища сапог и брел по воде к скрадку.
...Шло третье утро. Теперь я мог узнать каждую из двадцати птиц, прилетавших на ток. Вскоре они от меня получили имена, каждая за свой характер, темперамент, внешний вид. Тетерева-токовика, на котором блестел мундир, будто огромная начищенная металлическая пуговица, и перышко было уложено к перышку, я назвал Командующим. Тех птпц, которые прилетали с опозданием,— Засонями, тех, что не вступали в драки, сторонились боев,— Трусами. Был здесь тетерев, прозванный Битым, так как его обижали все, а он не мог дать сдачу. Почему? На этот вопрос я не мог дать ответа. Птицы, которые не боялись воды, а их было немало, носили общее имя — Утки. Среди всех тетеревов особенно выделялся один петух,его-то ни с какой другой птицей нельзя было спутать:он был меченный.В его хвостовой лире,этой
птичьей красе,не хватало трех средних перьев, и мне пришлось дать ему имя Рваный. Где он потерял перья? Трудно сказать, может, в бою, а может, лиса помогла... Петух этот, похоже, не был приписан к токовищу на болоте. Рваный жил как-то сам по себе, летал где хотел, дрался с кем хотел. На моем токовище он появлялся всегда неожиданно и своим присутствием сразу сбивал птиц с толку, вступая в яростный бой то с одним, то с другим петухом. Делал короткие перелеты, маневрировал, кричал громче всех. Рваный бил сам, но бивали и его, нападая гурьбой на чужака, забыв о своих недавних распрях. Пришелец яростно отбивался и, вконец раззадорив птиц, быстро исчезал. Случалось, за утро этот бойкий петух прилетал на ток по нескольку раз.
Вот и сегодня тетерева мои уже собрались заканчивать концерт, как объявился Рваный. Он не прошелся по поляне и даже не пробежал, а пронесся по ней, раздавая тумаки направо и налево. Разобиженные такими действиями петухи решили проучить пришельца. И что тут началось! Десяток птиц не меньше кинулись в бой. Они, окружив Рваного, сбили его и давай утюжить. В такой свалке досталось и своим. Петух вырвался, взлетел па крышу моего скрадка. Она была некрепко натянута, провисла, и птица теперь сидела на моей голове. На крыше и застали Рваного врасплох два бойца. Под тяжестью трех птиц скрадок зашатался. Ие знаю, чем бы кончился бой на крыше, если бы я, упершись руками, не приподнял ее. Птицы скатились черным клубком и угадали прямо в воду. Рваный вырвался, вбежал на помост, шмыгнул, подобно мыши, прямо ко мне в скрадок. Я
