помалкивать и вы, сударь, - с отменной вежливостью предупредил Позье. – А то, когда вернется правительница или этот бешеный саксонец, я обращусь к вам с вопросом, требующим немедленного словесного ответа. А говорить вам сейчас… хе-хе!.. нежелательно!
***
- Ты полностью доверяешь этому негодяю Брылкину, мон амур? А вдруг он захочет утащить пару бриллиантиков на память? – спросил Линар у Анны, когда они шли гулкими дворцовыми коридорами.
- Кому же тогда верить, мой милый? – растерялась Анна.
- Мне – и только мне! – с пафосом заявил Линар. - Кстати, это драгоценности Бирона?
- Нет! – сердито воскликнула Анна. – Все это принадлежало моей тетке Анне! Бирон – вор, он обокрал Россию!
- Россию? – язвительно переспросил Линар. - Кто у нее только не воровал, а она все стоит, держится… Выдержала Бирона – выдержит и нас с тобой!
Часть пятая. Последняя.
Глава 1. Счастье правительницы.
И все же это был ее год! Несмотря на дышавшую в спину Елизавету, козни сторонников цесаревны, насмешки офицеров-преображенцев, называвших ее, регентшу, просто Леопольдовной, Анна, впервые в жизни, была счастлива. Она жила по своей воле, и с нею был возлюбленный Мориц… Чего же оставалось еще желать? Сын мирно посапывал в своей колыбельке, творении – лучших мастеров-плотников Адмиралтейства, муж – занялся военными делами и смирился со своей ролью «тени» при новом светиле, Линаре, и только Миних с Остерманом докучали правительнице своими вечными склоками. Миних претендовал на роль закулисного императора, а хитрый подагрик Остерман приказывал таскать себя по дворцу в кресле или на специально изготовленных носилках, и при этом вел странные тайные беседы с этим хлипким, жалким Антоном-Ульрихом!
Анна не желала замечать в муже его явных и неоспоримых достоинств, очевидных тем, кто доставил себе труд узнать его получше. Все это меркло перед авантюрным обаянием Линара, этого рыцаря плаща и шпаги, повсеместно искавшего средств, чтобы поддержать ее власть. Мориц часто советовался с Михаилом Головкиным, молодым вице-канцлером, в глазах правительницы тоже красавцем и умницей. Ей казалось, что эти тайные переговоры отодвигали в тень и Остермана, и Миниха.
И Юлиана Менгден нашла свое место в этом придворном пасьянсе. Она знала, что при любом карточном раскладе останется нужна правительнице, и, как всякая истинно любящая душа, не требовала для себя ничего большего. Холодной и ненастной осенью 1740 года, пока Анна прогуливалась под руку с Линаром по Летнему Саду, а Юлия, словно верный телохранитель, охраняла их одинокие прогулки…
С Невы дул все тат же знакомый пронизывающий ветер, и было, как всегда в Петербурге, слишком много воды и ветра, слишком много дождя и снега. Но Анне сейчас нравилось все – и вода, и ветер, и дождь, и ледяная Нева, и хмурое небо, ибо это была ее осень – пора сбывшегося счастья.
- Еще совсем недавно, при тетке Анне, я пряталась в этом саду от Антона-Ульриха, - рассказывала правительница Линару. - А Юлия стояла на часах, как солдат. Тетка тогда отхлестала ее по щекам, а меня заперла – в одном покое с мужем, чтобы мы поскорее произвели на свет наследника! Ныне же я счастлива, и гуляю по этому саду с тобой! Я не могла даже мечтать об этом… У меня никогда не было ничего своего, а теперь – есть все. Сын, Россия… И ты!
- Наше счастье непрочно, Анна. У тебя слишком много врагов!
Анна молчала. Все это казалось ей на редкость несправедливым. Она старалась быть милосердной, творить добро, загладить грехи тетки, но, как выяснилось, друзей ей это не прибавило.
- Враги… Мориц, как это незаслуженно! – сказала она наконец. – Не я ли велела вернуть из Сибири Наталью Долгорукую и других, несправедливо осужденных при тетке Анне? Не я ли дала свободу придворным шутам, несчастным Волконскому и Голицыну? Я даже возвратила из Сибири любовника этой неблагодарной Елизаветы, Алексея Шубина!
- Ты делала все это, ожидая людской благодарности, мон амур? – поинтересовался Линар.
- Нет, я всего лишь хотела, чтобы все было не как при тетке! Не так люто! Я хотела и хочу быть милосердной правительницей.
- Твое милосердие, Анна, не поможет тебе удержать власть. Нужно быть хитрой, решительной, жесткой. Иначе тебя съедят!
- Значит, чтобы удержать власть, необходимы и пытки, и казни? Как при тетке?
- Не нужно пыток и казней. Но осторожность и решительность тебе не помешают.
- Ты прав, Мориц, но я не хочу думать об этом сейчас! Сейчас мы счастливы, а в завтрашнем дне волен только Господь!
- Увы, придется принять меры! И прежде всего надо устранить Елизавету. Она опаснее других.
- Я не могу сослать Елизавету или постричь ее в монахини. Будет мятеж в гвардейских полках! Особенно в Преображенском. Там ее слишком любят.
- Тогда выдай Елизавету замуж – и подальше отсюда!
- Подальше – но куда?
- Говорят, к нам едет принц Людвиг, красивый и ловкий брат твоего муженька…
- Да, Антон-Ульрих просил меня об этом…
- Так сделай Людвига герцогом Курляндским и выдай за него Елизавету! Он должен ей понравиться: красив, смел, умен, честолюбив… Даже слишком честолюбив!
- А если она не согласится?
- Поставь ей ультиматум, мон амур: или брак, или монастырь!
- Однако ходят слухи, что Елизавета уже замужем, - медленно и неохотно проговорила Анна.
- Я что-то слыхал об этом, - подхватил Линар. – Тайный брак? Но с кем?
- С кем-то из приближенных. Есть у нее один красавец-певчий, малоросс. Разумовский, или как там его…
- Быть не может! – не поверил Линар. – Елизавета слишком честолюбива для тайного брака с каким-то певцом. Сплетни. Клевета. Впрочем, мы это проверим!
- Каким же образом, милый?
- У меня есть свои средства и доверенные люди, чтобы открывать скрытую правду, мон амур…
Далее Линар откровенничать не захотел, а правительница не расспрашивала. Анне вполне хватало того, что она идет под руку с Морицем по осеннему холодному саду, не чувствуя ни дождя, ни ветра, ни сырости, ни бремени власти. Только сводящую с ума легкость свалившегося с неба счастья, этой неожиданной манны небесной, доставшейся ей, девочке-сироте, нелюбимой племяннице, всегда – одинокой и зависимой, но теперь, впервые в жизни, - свободной и радостной.
И если Линару их хрупкое счастье внушало непрестанные опасения и беспокойство, то Анна дышала ветром и дождем Севера, как другие дышат воздухом и солнцем Юга. С улыбкой, полной грудью, и с душой, полной радостью бытия. Пусть недолгой, но ее собственной.
***
- Нынче рядом с правительницей Линар и Миних, а ваше влияние, мой дражайший герцог Брауншвейгский, обращено в тень, в ничто… Тогда как вы - отец императора, генералиссимус и, осмелюсь сказать, более чем наша августейшая Анна Леопольдовна способны править Россией…
- Более, чем Анна, господин Остерман? Почему же?
- Вы рассудительны, осторожны, умеренны… Вы – военный герой, вас любят в войсках… В гвардии – вряд ли, она слишком мало бывала в огне, но в армии – несомненно! Анна, словно в противоположность вам, капризна, упряма и, желая быть милосердной правительницей, творит добро всегда так некстати…
- Разве можно творить добро некстати? Добро есть добро – особенно в России, где столько жестокости!
- Ну, скажите, к примеру, зачем она велела вернуть из Сибири этого гвардейца-бунтаря, дружка Елисавет Петровны, Алексея Шубина? Чтобы сделать приятное цесаревне? Или чтобы усилить ее партию, и без того внушительную?
- Анна всего лишь пощадила несчастного, томившегося даже не в Сибири, а на Камчатке, что много дальше!
- Каков подарок цесаревне! Сердечный друг вернулся и снова примется бунтовать полки, как при покойной Анне Иоанновне! Нет, дражайший мой принц, вам непременно нужно взять власть в свои руки!
- Я не пойду против Анны. Она моя супруга перед Богом… даже если не перед людьми… И.. Я люблю ее! Вопреки всему.
- И вы прощаете ей все? Даже Линара?
- Любви свойственно прощать…
- Тогда вы святой, ваше высочество! Но уговорите ее хотя бы отправить в отставку Миниха!
- Миниха? Но почему?
- Наш фельдмаршал уже мнит себя правителем России…
- Правителем? Навряд ли такие прешпективы для него сейчас возможны.
- Сейчас – нет. Но, скажем, при Елизавете… Которая, случись ей взять верх, немедленно сделает его вместо вас генералиссимусом. Миних в обиде на то, что Анна не отдала ему высшую военную власть!
Антон-Ульрих задумался. Яд, который изливал старый хитрец Остерман, медленно, но уверенно, проникал в сердце герцога. Миних и в самом деле опасен. Он слишком честолюбив. И почему бы генерал-фельдмаршалу не устранить Анну, как он совсем недавно устранил Бирона? Сам Антон Ульрих, отец императора и генералиссимус, будучи популярен в ходивших под Очаков и Бендеры армейских полках, увы, действительно не пользовался популярностью в гвардии, сила которой в том, что она – в столице, в двух шагах от трона. Тогда как Миниха гвардейцы слушались и даже любили… Миних и Елизавета – слишком сильные фигуры на шахматной доске власти. Устранить хотя бы Миниха – и расстановка сил заметно переменится в пользу Анны Леопольдовны. Пока Миних в силе, нельзя исключать, что и за тобой он придет однажды ночью с отрядом преображенцев или измайловцев.
- Будьте покойны, граф, я поговорю с Анной о Минихе. Но и вы со своей стороны влейте ей яду в уши! Меня жена слушает редко...
- Какого яду? – с видом ангельского смирания переспросил Остерман. – Я сам отравлен этой невыносимой жизнью… Помилуйте, я всего лишь несчастный больной… Ах, как меня замучили проклятая подагра и хирагра!
- Простите, хера… что?!
- Хирагра. Сие есть подагра рук. Мои бедные персты не слушают меня, герцог… Я старый больной человек!
- Когда надо, ваша светлость, вы всегда здоровы! – парировал Антон-Ульрих.
- Снова проклятая слабость, - застонал Остерман. – Я просто на ногах не стою. Ах, несите меня, несите домой!
- Позвать ваших слуг? – любезно переспросил Антон-Ульрих.
- Сделайте милость, герцог, они за дверями….
Антон-Ульрих позвал слуг бывшего вице-канцлера, а ныне – министра по иностранным делам и адмирала. Остерман, кряхтя и охая, залез внутрь странного сооружения, похожего на паланкин, и дюжие слуги взвалили его на плечи. Охи и вздохи влиятельного человека еще долго раздавались за дверями.
Отец императора плотно притворил двери своего кабинета, где происходил этот разговор, уселся в удобное кресло, задумался.
После переворота, не вознесшего, а скорее вынесшего его, как дикий поток, на вершину воинской власти, он честно пытался исполнять свой долг. Долг любви – избавил Анну от своего присутствия, докучного для нее и молча страдал в стороне от жены и сына. Долг службы – Антон-Ульрих не пропускал ни одного заседания Военной коллегии, он вдумчиво углубился в изучение военных сил империи, огромных, но не рационально устроенных. Задумал разумную реформу кавалерии - он сам видел худость драгунских полков, и, в отличие от Миниха, полагал, что надо переучивать и укреплять их все, а не переформировывать избранные в кирасир. Озаботился состоянием морского флота, бесполезно гнившего со времен Петра Великого в прибрежных водах. Полагал нужным дать ход на командные должности смелым и опытным, хоть и незнатным родом, армейским офицерам, которых сам видел в деле и почитал отличными. Выезжал на каждые маневры… Недавно едва не
