посетовал Гросс.
- Помолимся же о крепости ума принца Людвига! – со слезой в голосе торжественно произнес Крамм.
- Помолимся, друг мой! – согласился Гросс.
Оба замолчали, делая вид, что шепчут про себя молитвы.
- Да, вот еще, - сообщил Гросс после минутного молчания, - молодой барон Мюнхгаузен отбывает в Ригу.
- Ему повезло, - завистливо прошептал Крамм. Он не любил Россию и отчаянно боялся принятых здесь варварских наказаний. Например, дыбы. Слава Богу, правительница Анна милосердна и приостановила кровавые расправы, до которых была так охоча ее тетка!
- Мы должны дать ему инструкции. – напомнил Гросс.
- Непременно, пусть придет за ними.
- Он явится к вам, милейший Крамм…
- Но сначала к вам, милейший Гросс…
- Ах, это, собственно, не имеет значения….
Конспираторы согласно закивали головами и стали похожи на двух нахохленных черных птиц. Зашуршали бумагами, глухо закашляли, уселись с двух сторон стола писать донесения дипломатической цифирью. Тихо и душно было в комнате, тихо и тесно. Глухо постукивали напольные часы, потрескивали дрова в камине, поскрипывали перья. Крамм и Гросс, Гросс и Крамм искусно плели нить придворной интриги…
И, кто знает, может быть, все остальные – и Анна Леопольдовна, и Антон-Ульрих, и Юлиана Менгден, и Линар, и даже, в чем-то, Елизавета Петровна, были их куклами, марионетками на нитках… Крепкие нитки плетут немецкие ткачи, и надежно держались на них куклы. Если только ветер с Невы не захочет оборвать нити и раз и навсегда изменить все своей буйной волей…
Глава 3. Паяцы судьбы.
Брат Антона-Ульриха Брауншвейгского, Людвиг-Эрнст, недавно избранный герцог Курляндский, не без оснований считавший себя фаворитом Фортуны, летом 1741 года нанес визит на Саарскую мызу, где проводила томительные и жаркие июльские дни цесаревна Елизавета Петровна. Здесь она жила в имении покойной своей матушки, императрицы Екатерины Первой, в доме, который был построен согласно повелению ее державного отца и подарен ее матери в знак любви северного титана к своей верной спутнице жизни и соправительнице. Дом был небольшой, каменный, двухэтажный – скорее зажиточный фольварк, чем дворец. Он радовал глаз, но не поражал роскошью и великолепием. Петр Алексеевич вообще не любил роскоши: великий государь был велик сам по себе, а не благодаря сиянию своих резиденций. В доме осталось немало батюшкиных и матушкиных вещей, которые особенно ценила Елизавета: отцовский янтарь, милые безделушки, принадлежавшие Екатерине Алексеевне… А еще вещи, помнившие ближайших отцовских сподвижников: старое кожаное кресло, в котором сиживал мастер иностранных дел барон Шафиров, истертые географические карты, старинные книги, курительные трубки…
В нынешнюю эпоху, когда Иоаннова ветвь, ведущая начало от блеклого и болезненного брата-соправителя юных лет Петра, казалось, окончательно утвердилась на престоле, эти вещи, как и сама Елизавета, были не ко двору. Пришельцы из иных времен, они говорили о трудах и о славе, но не Миниховой, непрочной и двусмысленной, а прежней, надежной, Петровой. Елизавета любила Саарскую мызу, рачительно и аккуратно управляла имением, что в иных случаях было несвойственно ее расточительной и щедрой натуре. Здесь же она приумножила отцовское и материнское достояние и даже построила в имении церковь, названную Знаменской. Летом сюда из Смольного дома переезжал весь небольшой двор цесаревны, и сюда являлись за ней, когда это оказывалось необходимым, по приказу Анны Иоанновны, Бирона или Анны Леопольдовны. Сюда жарким не по северному июльским днем явился Людвиг-Эрнст Брауншвейгский, дабы, согласно желанию невестки-правительницы и брата, просить руки вечной невесты Российской империи – Елизаветы Петровны.
Это был план хитроумного Остермана – выдать Елизавету за только что избранного герцога Курляндского и спровадить в Курляндию. Самому Людвигу-Эрнсту сей план не нравился: он подозревал, что Елизавета использует все возможные средства, чтобы освободиться от ненужного сватовства. Ей ли, чуть было не ставшей французской королевой или русской императрицей, удовольствоваться скромным герцогством Курляндским, пусть даже герцог молод, галантен и красив?! Медленно проплыть с ним в менуэте на придворном балу – это, пожалуй, можно. А выйти замуж за Людвига-Эрнста и уехать в Курляндию, нет уж, ни за что! Но, тем не менее, он приехал в Саарскую мызу, чтобы прощупать почву, а, главное, чтобы понять, насколько сильна нынче Елизавета Петровна и в какой мере опасна правительнице Анне и брату. Не последним мотивом было и желание воочию узреть эту прославленную красавицу, а там… Чем черт не шутит, как говорят русские!
Елизавета встретила молодого гостя любезно, но холодновато. Оторвалась ради принца Людвига от приятной, по-видимому, беседы, которую вела в парке с неким лощеным гвардейским сержантом. Гвардеец смерил Людвига-Эрнста нагловатым взглядом холодных серых глаз и вполне слышно бросил в спину гостю: «Курляндский жеребец… Еще один!». Людвиг-Эрнст услышал эту вызывающую ремарку. Сказано было по-немецки, чтобы он мог понять оскорбительный смысл слов. Но герцог в должной мере свободно чувствовал себя со шпагой в руке, чтобы не спустить наглецу. Он хотел было ответить, и уже красноречиво положил руку на эфес, но Елизавета сделала знак своей белой пухлой ручкой – и гвардеец поспешно нырнул в кусты, только ветки заколыхались. За гвардейскими хлыщами, окружавшими цесаревну, водилась такая особенность: они были очень дерзки на словах, но драться всегда предпочитали кучей, имея подавляющее превосходство. В одиночку же не стыдились ретирады. Привычка далеко не геройская, но военная и, со стратегической точки зрения, вполне верная.
В комнатах Людвига-Эрнста встретил другой постоянный Елизаветин спутник: черноволосый и кареглазый красавец с бархатистым глубоким голосом прирожденного певца. Одет он был необычно для двора - в нарядный, даже несколько вычурный малороссийский костюм: широченные бархатные шаровары, мягкие сапожки, богатый синий жупан отличного немецкого сукна, под которым виднелся ворот рубахи с затейливой пестрой вышивкой, широкий кожаный пояс-черес с серебряными пряжками на тонкой талии.
«Розум…Разумовский», - вспомнил Людвиг-Эрнст. Этот был, наоборот, на удивлении вежлив и вполне непринужденно развлек Курляндского герцога светской беседой на неплохом немецком, пока Елизавета отлучилась, якобы чтобы распорядиться о кофее. Людвиг-Эрнст, еще кипевший негодованием после встречи с дерзким негодяем в парке, не преминул поинтересоваться – кто этот наглый гвардеец? Розумовский охотно объяснил: это саксонец, Грюнштейн, ловкая бестия, задира на словах, при этом изрядный трус, который сам никогда не примет вызова, но способен на опасную подлую месть. Людвиг-Эрнст посмотрел на малороссийского фаворита цесаревны с благодарностью – тот был не только приятным и приветливым малым, но и умел предупредить так, как это сделал бы только друг. Неудивительно, что этот молодой певчий из бедного казацкого рода сумел покорить сердце цесаревны! Рассматривать симпатичного казачка в качестве соперника никак не хотелось, и Людвиг-Эрнст сердечно попрощался с ним, когда вновь появившаяся, подобно сказочной фее, Елизавета все тем же быстрым движением руки отослала и Разумовского.
Цесаревна с изысканной, но несколько отстраненной любезностью проводила гостя в гостиную. Здесь Людвиг-Эрнст, чтобы завязать светскую беседу, с галантной улыбкой первостатейного кавалера попросил ее показать саарские диковины, коих, по слухам, немало было в доме. Елизавета чуть недовольно повела точеной бровью, но диковины предъявила. Говорили по-немецки: благо, цесаревна довольно быстро и легко вела беседу на европейских языках, французском, немецком и даже немного на сладкозвучном – италианском.
Показала батюшкин янтарь, который должен был стать началом особой коллекции, очень полезной для российской минералогии, да, жаль, нынче некому продолжать дела Петровы… Людвиг-Эрнст осмотрел янтарь с интересом, а на колкое замечание ответил проникновенным взглядом и вздохом… Ему тоже очень жаль, что ныне многие Петровы начинания в упадке, но просвещенная правительница Анна Леопольдовна и его собственный брат – Антон-Ульрих – непременно все поправят, особенно при благожелательном содействии цесаревны…
- И как же я могу помочь столь благородному намерению? – поинтересовалась цесаревна, укладывая батюшкин янтарь обратно в ларец.
Желтовато-рыжие блики камня касались ее пальцев, нежно поглаживали их, словно лучи ненавязчивого, спокойного саарского солнца. И в ответ вспыхивали рыжиной и золотом волосы цесаревны. Но голубые глаза смотрели жестко и настороженно: она ожидала от визита Людвига-Эрнста лишь очередной напасти.
- Будьте заодно с нами, принцесса…
- С вами? – переспросила Елизавета, словно не понимала, кого имел в виду Людвиг-Эрнст.
- С регентиной Анной, моим братом и…
- И с вами?
- И со мной, принцесса.
Елизавета помолчала, а потом указала Людвигу-Эрнсту на потертое кожаное кресло, едва ли украшавшее гостиную. Правительница Анна любила предметы поизящнее. А тут… Какая-то рухлядь…
- А вот в этом кресле батюшкин министр Шафиров любил сиживать… - произнесла цесаревна. - Времена тогда были простые, не то что нынче. Ледяных дворцов не строили, но мощь державы крепили…
- Ее Высочество правительница Анна непричастна к капризам и жестокостям своей тетки, - ответил Людвиг. – Кстати, они с братом собираются спустить на воду два фрегата. Один будет называться – «Иоанн», другой – «Анна».
- Два фрегата? – рассмеялась Елизавета. – Да, это немало! Батюшка поболее флот строил… И баталии выигрывал! На суше и на море!
Сказав это с нескрываемой неприязнью, Елизавета сама уселась в Шафировское кожаное кресло, а Людвигу-Эрнсту указала на изящное канапе.
- Вы слишком строги к моей невестке, принцесса, - осторожно заметил Людвиг-Эрнст. – Анна Леопольдовна так мало еще правит и лишь набирает опыт в делах государственных, тогда как вы… Вы во всем – дочь своего великого отца, и ваш опыт был бы чрезвычайно полезен в Курляндии, если бы вы только согласились…
- Согласилась на что? – переспросила Елизавета. Она прекрасно знала, что предложит ей этот ловкий красавец, но хотела, чтобы он договорил сам.
- Стать моей супругой и герцогиней Курляндии, - четко закончил Людвиг-Эрнст, желая снискать расположение Елизаветы простотой и конкретностью – в ней чувствовалось нечто подобное.
- Герцогиней Курляндии, как некогда покойная Анна Иоанновна? Что ж, велика честь, - Елизавета вновь сверкнула жемчугами зубов.
В ее голосе прозвучала насмешка, а глаза блеснули холодно и зло. Нет, она явно не собиралась в Курляндию, и ее явно занимал престол посолиднее - престол России!
- Тогда мы бы правили Россией и Курляндией вместе, - вкрадчиво продолжил Людвиг-Эрнст.
- Мы?
- Мы вчетвером. Правительница Анна Леопольдовна, брат, вы и я, - объяснил Людвиг-Эрнст. – Пока не вырастет маленький император…
- Четыре правителя? Не слишком ли много для Курляндии – и даже для России? – усмехнулась Елизавета.
- Семейственный союз. – все так же вкрадчиво продолжил
