слухам? Дочь Петра Великого замужем за церковным певчим… Какая нелепость!
- Ее главный туз – гвардия!
Линар положил перед Анной бубнового туза.
- Какие-то гвардейские сержанты да прапорщики? Никого из высших офицеров! – презрительно сказала правительница.
- Елизавете и не нужны высшие офицеры. Если придется, она сама поведет гвардейцев, и, поверь мне, они пойдут за ней охотнее, чем за своими полковыми командирами. А ты потеряла Миниха! Верни его, пока не поздно.
- Нет, – тихо, но твердо сказала Анна и сбросила трефового туза на пол.
Линар поднял карту, положил перед правительницей.
- Подумай, мон амур. Я – всего лишь валет. Твой трефовый валет. Конечно, лукавый, но верный. Однако этого мало.
- Ты говоришь, в моей колоде нет королей… Но какие же короли поддерживают Елизавету? – недоверчиво усмехнулась Анна Леопольдовна.
- Прежде всего христианнейший король Франции Людовик Пятнадцатый. Его червовое величество обладает большим сердцем и никак не может забыть, что Елизавету прочили ему в жены. Он стоит за спиной своего посла, Шетарди. А роковой пиковый король – это, скажем, посол Швеции Нолькен.
- Нолькен? Дочь Великого Петра примет помощь шведов?
- Она изрядно подурачит шведов и, может быть, даже примет от них деньги, но условий их не выполнит. Твоя двоюродная тетка – хитрая рыжая лиса!
- Но меня поддерживает Австрия! Императрица Мария-Терезия!
- Да, Мария-Терезия… Она же - венгерский король. Хитрый бубновый король. Никто не знает, что она решит и сделает завтра. Как и мой господин, саксонский курфюрст Август. Король треф, пославший к тебе трефового валета. Но оба они, как говорят у вас в России, темные лошадки…
- А Головкин? Остерман?..
- Остерман был пиковым валетом в царствование твоей тетки. Пиковым валетом при пиковом короле Бироне. Ныне время его прошло. Он – пустая карта! А твой Головкин… Да он попросту глуп, хоть и прочит тебя в императрицы. Даже в валеты не годится. Так, мелкая масть. Шестерка. Как и твой супруг, бедный Антон-Ульрих... Он, положим, девятка. Есть еще своекорыстный бубновый валет принц Людвиг-Эрнст. Но он, похоже, служит прусскому королю. Попробуй узнать, кому он пишет своей дипломатичекой цифирью…
- Я приставила к нему шпионов. И к дому Миниха. И к Елизавете. И к мужу…
- Надеюсь, не ко мне, мон амур?
- Ну что ты, Мориц!
- Почему бы и нет? У вас в России все следят за всеми… И как только вам не надоедает это занятие?
- А разве у вас в Саксонии не так?
- Саксония слишком мала, от такого количества шпиков она пошла бы на дно как перегруженная лодка…
- Послушай, Мориц, - не выдержала Анна, - Ты думаешь, я сама тасую колоду? Нет, дорогой, это Фортуна… Она играет всеми нами! Как она решит, так и будет.
- Я думал, христианке подобает говорить: Провидение Божье..
- Хорошо, милый. Провидение Божье…
- И ты не хочешь помочь ему и себе?
- Но как это сделать, милый?
- Очень просто, мон амур. Прежде всего, не оправляй меня в Дрезден. Я и здесь превосходно продам бриллианты Бирона, поверь мне. Да, себя я при этом не обижу, не хочу скрывать… Но назови любую сумму, которую ты хочешь за них выручить – и я обеспечу ее тебе при продаже!
- Нет, Мориц, - настаивала на своем правительница, - это нужно сделать в тайне. Ты уедешь в Дрезден, милый. Ради меня…
Линар резко прихлопнул ладонью колоду карт.
- Запомни, мон амур, - сказал он, - как только я уеду, здесь произойдет революция… В пользу Елизаветы.
- Ты не можешь этого знать наверняка…
- Увы, мон амур, могу. Я – хороший игрок и давно в игре. А ты еще только начинаешь. И рискуешь так и не научиться играть хорошо.
Анна сердито смахнула карты на пол.
- Что ж, - решительно сказала она. – Значит, не судьба!
- Анна, друг мой, можно к тебе? – внезапно раздался из-за двери голос Юлианы Менгден. Он был тверд, но в нем читалась некая чувственная нотка.
Анна встрепенулась, не скрывая радости: «Юленька! Она не являлась несколько дней… Пришла! Сама! Значит – простила?»
Госпожа Менгден не стала ждать ответа и решительно распахнула дверь. Она была несколько бледна и исполнена решимости.
- Анна, мне надобно остаться с тобою наедине, - едва сдерживаю бурю чувств, сказала Юлиана. – Граф Линар, как благородный человек… Оставьте нас!
- А вот и моя нареченная невеста… Она всегда входит к тебе без стука, - с издевкой сказал Линар. – Что ж, я не могу отказать ей в столь интимной просьбе. Оставляю вас наедине, дамы…
Он церемониально раскланялся, почти метя пол тщательно завитыми кудрями парика, и вышел, придерживая шпагу.
Анна Леопольдовна грустно посмотрела ему вслед.
Горькие и странные мысли пришли ей на ум: «А, может быть, милый Мориц, я отсылаю тебя, чтобы уберечь? Чтобы ты не разделил мою страшную участь? Со мной останется Юлиана. С ней, если суждено, я приму муки и смерть. Если так решит Господь…».
Вместо послесловия.
Анна Леопольдовна – Морицу Линару, последнее письмо из Рижской цитадели, доставленное адресату бароном фон Мюнхгаузеном.
Все случилось, как ты говорил, Мориц: ты уехал, и в Санкт-Петербурге свершилась революция в пользу Елизаветы. 24 ноября 1741 года мы проснулись от стука солдатских сапог. Гвардейцы Елизаветы ворвались в мои покои. Признаюсь, у меня было несколько времени приготовиться к их вторжению - меня разбудил их топот в залах и бряцание оружия. Я могла попытаться бежать, без особой, впрочем, надежды на успех. Однако зачем? Зачем противиться судьбе, решение которой было ведомо мне наперед. Сейчас смею признаться тебе, я всегда знала, что моя партия с Фортуной завершится именно так, и потому меня охватило странное спокойствие, даже равнодушие. Верно, я немало удивила им преторианцев моей счастливой соперницы, ожидавших увидеть меня испуганной насмерть. Надо отдать должное нашим всемогущим усачам, они обращались со мною без церемоний, но все же не с такой ненавистью, как с Бироном. В самом деле, за что им было меня ненавидеть? Я не успела сделать зла ни им, ни их цесаревне, хотя они были уверены в том, что я вот-вот причиню зло - и им, и ей.
Может быть, я и причинила кому-то зло, если бы успела. Но меня от зла отвел Господь, а им позволил совершить надо мной суровую расплату. Расплату за то, что я не успела совершить. За намерение, а не за действие.
Они дали мне одеться, а я все прижимала к себе детей и молилась, чтобы их от меня не отняли. Со мною арестовали мою Юлиану Менгден и мужа. Оба они держались достойно. Лишь когда нас стали уводить и у меня забрали детей, я закричала: «Дети, дети! Оставьте мне детей!», но нас с Юлианой и с мужем насильно вывели под руки, втолкнули в сани и отвезли во дворец Елизаветы. Хозяйки там не было, да я и не видела ее - ни тогда, ни после. Должно быть, при всей своей дерзости, нечто препятствовало ей посмотреть в глаза своим жертвам. Цесаревна стала императрицей, и потом лишь присылала мне бумаги на подпись. И я подписывала горестные бумаги отречения – одну за другой.
Детей мне вернули, слава Богу, но надолго ли? Пока Иванушка и Катенька со мной, на моих руках, но что будет дальше? Я более не правительница Российской империи, и сын мой – не император. Мы более не властны над собой, все в руках Елизаветы, и едва ли она пощадит нас. Елизавета уверена, что я хотела ее погибели, намеревалась запереть ее в монастырь и короноваться, стать Анной Второй. Да, я хотела короноваться, но едва ли у меня хватило бы твердости упрятать в монастырь дочь Петра Великого. Хотя, кто знает? Быть может, если бы я опередила ее и короновалась, у меня не осталось бы иного выхода.
Но я рада, что ты в безопасности, любовь моя, а не с нами, несчастными узниками, в Рижской цитадели. Здесь, в Риге, служит бывший паж моего мужа барон фон Мюнхгаузен, смышленый юноша. Даст Бог, он сможет передать тебе это письмо и расскажет, как Елизавета сначала хотела выслать нас за границу, а потом передумала и ради своего спокойствия оставила в Риге, в крепости.
Здесь нам тоже недолго оставаться. Наверное, отправят вглубь России, или в Сибирь, или на Север империи. Мы с тобою больше никогда не увидимся, но я рада, что ты счастлив и свободен, да еще и с бриллиантами Бирона в руках. Используй их по своему усмотрению – и живи счастливо. Не пытайся спасти нас. Это бесполезная затея… Я освобождаю тебя от мук совести при выборе между твоей честью, в которую я безусловно верю, и благополучием, коего я тебе желаю. Это тебе последний подарок от бедной Анны.
Да пребудет с тобой Господь, мейн либер, милый Мориц, и да сохранит он тебя от бедствий и испытаний. А за нас молись Господу ежедневно. Это все, чем ты можешь нам помочь. Я не послушалась тебя – не переиграла Елизавету, обрекла себя и своих близких на немыслимые страдания.
А, может быть, я бы и не смогла переиграть Елизавету… За ее плечами незримо стоит отец – и будет ее охранять. Всегда. А кто я? Бедная Аннушка Леопольдовна, грустная луна рядом с солнцем – Елизаветой, наполовину чужая в России. Шлю тебе свою любовь, милый Мориц, - это все, что у меня осталось ныне. Да еще дети… Господи, оставь мне хотя бы детей!
Прощай, моя любовь! Не могу закончить, плачу.
Твоя бедная Анна.
--------
Приписка, сделанная на копии письма неизвестным лицом.
До ведома вашей милости спешу донесть сведанное от верных людишек, из коих наипаче отмечен будет вышепоименованный Мюнхгаузен именем Карл Фридрих Еремей, отпущенный от службы в Риге для исправления крайних и необходимых нужд в имение свое Боденвердер, моей личною конфиденцией для доглядывания и прознания под присягой и личною своею подписью. Довожу вашей милости, что сей граф Линар, бывый саксонский посланник в Санкт-Питербурхе, достоверно пущую часть воровских бриллиантов бывого герцога Бирона в Дрездене продал за звонкую монету. Имею всецело предположить и донесть вашей милости, что сей Линар умышляет злодейское покушение низложенную бывую регентину Анну Леопольдовну, а также младенцев Иоанна и Катерину Антоновых злодейским увозом из назначенного им высочайше узилища увезть тайно в Европы. В том де мол собственноязычно с вышепоименованным Мюнхгаузеном конспирацию имел, но денег ему не дал. О том мне тем Мюнхгаузеном передано для вящего таинствования с изустной эстафетой.
Вашей милости нижайше и смиренно вношу препозицию исходатайствовать высочайшего постановления оную Анну Леопольдовну с семейством, чады и домочадцы упрятать куда Макар телят не гонял, на караулы особого упования не имея, ибо в караульных чинах кто не пьян, тот дурак. Наиполезнейшим же всеподданнейше полагаю вашей милости исходатайствовать высочайшего соизволения разделить бывую регентину Анну от присных ее, и держать всех отдельно от других с великим бережением, дабы кто не прознал, на дай Боже. Младенца же оного Иоанна Антонова надобно так закатать, чтоб ворон костей не принес, ибо от его низложенного права великая конфузия всему престолу государыни нашей Елисавет Петровой могет быть.
В чем смиренно молю вашу милость ходу дать.
Вашей милости покорный слуга.
Post scriptum. Денег же вашей милостью уже не послано мне пять месяцев и осемь ден на датум отписки, весьма нуждаюсь, и нечего верным людишкам дать, ни мзды разным чинам, ни на иные какие расходы. Нижайше прошу тех денег выслать, иначе последнею собакою буду, но пойду прусскому королю служить!
---------------
Дневник Елисаветы
