бывшем богатстве...
Мне часто снится теперь блокадный сон. Я вижу стол, покрытый белой, торжественной скатертью. А по четырем углам стола - четыре буханки хлеба. Хлеба в блокадном Лениграде почти уже не осталось. Выдают по граммам, по карточкам. Со мной иногда делятся хлебом те, кто еще выжил и кто еще любит стихи. Но как неловко и стыдно брать их хлеб! Лучше голодать, как все. И как все - есть кошек и крыс и пить гнилую невскую воду. Многие надеются, что деятелей культуры и искусства эвакуируют в Ташкент.
Но от этого режима, от этой страшной сталинской власти мне нечего ждать пощады. Хотя, кто знает, у падишаха Сталина бывают странные причуды - пощадил же он Булгакова... Говорят, он щадит тех, кого боится. А боится он мастеров слова - вдруг сочинят такое стихотворение, заклинание такой силы, что скрутит его в бараний рог! Может быть, он боится, что и я сочиню такое. И я сочиняю. ′Реквием′...
Левушка, наш с Колей сын, арестован и сослан. Он в лагере. Просится на фронт, в штрафной батальон, и я молюсь, чтобы его взяли. Лучше уж фронт, чем лагерь. На фронте пуля может и помиловать. А в лагере - смерть - не помилует.
Я часто вспоминаю теперь Распутина и его новогоднее предсказание 1914 года. Тогда, в ′Собаке′, счастливые, беззаботные, мы не знали, что нас ждет. А если и догадывались, то боялись до конца в это поверить.
Рассказать бы тебе, насмешнице,
и любимице всех друзей,
царскосельской веселой грешнице,
что случится с жизнью твоей...
Как трехсотая, с передачею,
у ′Крестов′ ты будешь стоять
И своею слезой горячею
новогодний лед прожигать.
Там тюремный тополь качается
И ни звука, а сколько там
неповинных жизней кончается...
У страшной петроградской тюрьмы ′Кресты′ я стояла с передачей для Левушки, еще перед тем, как его отправили в лагерь.
Колю, Николая Степановича Гумилева, расстреляли в 1921-м, в августе, за участие в контрреволюционном заговоре Таганцева, вскоре после апрельского Кронштадтского антибольшевистского восстания. Я не знаю, участвовал Коля в заговоре или нет, но принять кровавую, страшную большевистскую власть он не мог. И я не могу. Не могу не сочувствовать тем, кого забирают по ночам черные воронки, кого судят - без вины, за одно свободное слово, за рассказанный в компании анекдот, за отказ доносить на своих близких. Так осудили Осипа Мандельштама, нашего друга, одного из лучших русских поэтов. Он написал стихотворение, осуждавшее Сталина и его режим, и погиб в лагере, ворочая тяжелые камни. Все шутил: ′Моя первая поэтическая книга называлась ′Камень′, а теперь я таскаю камни в лагере... Странная шутка судьбы...′.
Мариночка, Марина Ивановна Цветаева, повесилась в захолустном татарском городке Елабуга, куда была отправлена в эвакуацию, вместе с сыном Георгием, Муром. Перед этим арестовали и осудили ее мужа, Георгия Эфрона, и отправили в лагерь дочь Алю, Ариадну. Марина осталась с подростком-сыном, без работы и средств к существованию. Поэтессу, которая не писала хвалебных стихов Сталину, не брали работать даже посудомойкой в писательскую столовую. Не взяли и в колхоз, на самый черный труд. Сама ли Марина наложила на себя руки или ей набросили петельку на шею товарищи из органов - я не знаю.
Как и не знаю, покончил ли с собой Сергей Есенин или его убили. Когда его хоронили, все видели на лице Есенина плохо замазанные следы побоев. А Марину мертвой видели только сотрудники НКВД, которые ее и хоронили. На похороны не пустили даже сына.
Мне рассказали об этом петербургские друзья Цветаевой - шепотом, испуганно оглядываясь по сторонам. Теперь люди боятся говорить такие вещи вслух. А вдруг - донесут?
Борис Пронин, любезный хозяин нашей ′Собаки′, живет в бедности, если не в нищете. Ни о каких артистических кабаре в наши жестокие времена не может быть и речи.
Александр Николаевич Вертинский эмигрировал. Как и Тамара Карсавина. До войны Вертинский колесил по миру - от Шанхая до Сан-Франциско. И все тосковал по Петербургу. ′Там шумят чужие города, там чужая плещется вода...′. Так он поёт. Может, еще вернется - не знаю. Я бы этого ему не пожелала. Незачем ему возвращаться. Или убьют, или замучат, или опозорят, не дадут творить.
Тамара Карсавина сейчас в Лондоне, у нее собственная балетная школа. Говорят, тоскует по России сильно, но возвращаться не собирается. И не надо. Здесь ей сразу припомнят былую имперскую славу. А там - даже под гитлеровскими бомбами - все легче.
Я часто думаю теперь, что и Коля мог бы в 1917-м остаться во Франции, в Париже, где он был офицером для особых поручений комиссара Временного правительства Раппа. Но Коля вернулся. Зачем? Чтобы спустя четыре года быть расстрелянным на родине. Хотя и в Париж теперь пришла война...
И вот я осталась одна, как и предсказывал Распутин. Для чего? Чтобы оплакивать всех, кого потеряла. Чтобы молиться за их души. Дай Бог - опомнится Россия и помянет добрым словом своих поэтов! И всех невинно убиенных!
(становится на колени и молитвенно складывает ладони).
Занавес.
В ПЬЕСЕ ИСПОЛЬЗОВАНЫ СТИХОТВОРЕНИЯ ПОЭТОВ "СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА" и других периодов.
________________________________________________Михаил Кожемякин, Елена Раскина.
