Юм в своем «Трактате о человеческой природе» констатировал собственное бессилие в разгадке сущности сознания (духа), как, впрочем, все его предшественники, высказывавшие, правда, некоторые предположения о ней, возможно, и близкие к истине, но недоказуемые. Юм отметил только очевидное – связь сознания с восприятиями, неизвестность места «игры» сознания и материала предметов этой игры: «… дух состоит из одних только восприятий, следующих друг за другом, и у нас нет ни малейшего представления о том мести, в котором разыгрываются эти сцены, и о том материале, из которого этот театр состоит» [13, с. 365-367]. «… материя и дух в сущности своей равно неизвестны, и мы не можем определить, какие свойства присущи той или другому» [14, с. 798].
Правда, Юм, вслед за Проклом, в целом, верно отметил кардинальное отличие человека от животных, поскольку человек способен обратить свой взгляд на себя (самосознание), оценивая собственные поступки не только с позиции наиболее выгодного для своего существования приспособления к окружению, но и с позиции нравственности и других ценностей цивилизации, что не приносит материальных выгод, однако человек оказывается способным получать впечатления о себе, оценивая свои поступки в соответствии со своими представлениями о жизни: «Но я, или личность, есть не какое-нибудь единичное впечатление, а то, к которому, по предположению, относятся многие наши впечатления или идеи» [13, с. 365-367].
Атеист и материалист Ламетри, так же как и его предшественники - большей частью философы-идеалисты, - ничего о сущности сознания (души) сказать не в состоянии, кроме того, что он в своем трактате «Человек-машина» сводит его к чувствам: «… мыслящая душа есть не что иное, как чувствующая душа в своей основе, устремленная на анализ представлений и размышление. Это можно доказать тем, что, когда потухает чувство, вместе с ним потухает также и мысль, как это бывает в состоянии апоплексии, летаргии, каталепсии и т. д…» [15, с. 223-226]. Тем не менее, Ламетри показывает охват сознанием как органов чувств, так и процессов мышления, хотя о связи ощущений и размышлений говорили еще Платон и Плотин (см. выше).
Вольтер так же, и весьма откровенно, в своих работах признал полную беспомощность современной ему науки в определении сущности души (сознания): «Нам больше нравится называть душой способность чувствовать и мыслить, подобно тому как мы называем жизнью способность жить, а волей – способность хотеть» [16, XVII, с. 149].
Лессинг в своей работе «У человека может быть больше, чем пять чувств» так же вторит мысли Платона о первенстве души над материей, с одной стороны, направляя ее в сторону пантеизма, а с другой стороны, указывая на невозможность проанализировать душу (сознание) в силу ее полного единения с каждой частицей материи, разорвать которое не представляется возможным: «Любая малейшая частица материи может быть использована душой в качестве объекта одного из чувств. Следовательно, весь материальный мир вплоть до самых мельчайших частиц одушевлен» [17. §13].
Вместе с тем Лессинг подчеркивает идею Беркли об организации материи сознанием в определенные формы первоначальным восприятием материи органами чувств с последующей конкретизацией в соответствии с имеющимися органами чувств, утверждая, что каждый новый орган чувств, кроме имеющихся, дает и новые феномены: «Но как только у нас появится чувство электричества или чувство магнетизма, с нами произойдет то, что произошло бы с Саундерсоном (слепой математик), если бы он обрел зрение. Нам откроется сразу же целый мир удивительнейших феноменов, о котором мы сейчас столь же мало можем составить себе представление, как он мог составить себе представление о цвете и свете… Таким же образом ничего нельзя сказать и о феноменах, cопутствовавших приобретению душой каждого отдельного чувства» [17. §§17, 21].
Кант, в своем труде «Сочинение критического периода. Трансцедентальная диалектика», подводя своего рода итог рассмотрению феномена сознания во второй половине XVIII века, рассматривал сознание в отдельности как абсолютно непознаваемое – вещь в себе, объясняя это тем, что, всё, отделенное от чувственно воспринимаемого мира, то есть недоступное ощущениям, не может быть познано, но может быть признано по воздействиям на нас: «За явлениями мы должны допустить и признать нечто другое, что не есть явление, а именно вещи в себе, хотя мы, конечно, знаем, что поскольку они могут стать нам известными только так, как они на нас воздействуют, то мы не можем приблизиться к ним и никогда не можем знать, что они такое сами по себе. Это должно привести нас к различению (хотя и грубому) чувственно воспринимаемого мира и мира умопостигаемого, из которых первый из-за различной чувственности у отдельных воспринимающих мир субъектов также может быть чрезвычайно различным, тогда как второй, лежащий в его основе, остается одним и тем же» [18, IV, ч. 1, с. 295].
Тут Кант, во-первых, примыкает к Беркли, полагая, как и он, что разница в восприятии окружения разными существами, у которых органы чувств отличаются, указывает на неизвестность того, что находится за пределами ощущений, и во-вторых, Кант полагает, что это неизвестное за пределами ощущений не может быть познано, поскольку мы воспринимаем только продукты наших ощущений, а не предшествующее им, что может привести только к спекуляциям на тему потустороннего или гипотезам, которые лишены возможности перевода их в теории, то есть это потустороннее, каковым представляется сознание вне бытия, всегда останется вещью в себе.
Тем не менее, несмотря на признание вещей в себе непознаваемыми, Кант отметил, что с ними можно связаться вне сферы восприятий, в частности, с помощью понятий: «Так как мы никогда не можем познать эти умопостигаемые сущности, каковы они сами по себе, то есть определенно, и, однако же, должны их признавать по отношению к чувственно воспринимаемому миру и связывать с ним с помощью разума. то мы в состоянии будем по крайней мере мыслить эту связь посредством понятий, выражающих отношение этих умопостигаемых сущностей к чувственно воспринимаемому миру» [18, IV, ч. 1, с. 67, 178].
То есть, если транслировать мысли Канта о вещах в себе в сторону сознания, то свое предположение о непознаваемости вещей в себе, в частности, и сознания, Кант дополнил идеей о том, что, поскольку в человеке сознание всё же проявляется, то по некоторым его внешним признакам можно, по крайней мере, попытаться угадать, если и не его сущность, то хотя бы его место в структуре мироздания, его предназначение, его роль в бытии, способы реализации стремлений сознания.
Именно это пытались сделать – и у них, отчасти, это получилось – Платон, Плотин, Прокл и сам Кант (см. выше).
В частности, Платон предположил, что сознание может оказываться вне тела, но, вместе с тем заметил, что, соединяясь с ним, сознание делает тело живым. Кроме того, Платон отметил, что сознание не может быть составным, как обычные тела, и что оно бессмертно и неуничтожимо, а также недоступно исследованию даже при нахождении его в теле, поскольку полная слитность его с телом не дает возможности отделить его от тела для исследования. То есть хоть какое-то понимание сознания возможно только по внешним проявлениям живого существа. Здесь Платон является предвестником Канта с его вещью в себе.
Плотин подметил направленность сознания на изменение себя посредством собственной активности в бытии. Он же указал внепространственность сознания и необходимость для него «опускаться» в бытие, оживляя некоторые составляющие того же бытия.
Прокл предположил, что каждое индивидуальное сознание является неделимым и вместе с тем всеобщим, что сознанию свойственна непременная активность, и что оно отличается у человека от прочих форм сознания (интеллекта) других живых существ самосознанием. Кроме того, Прокл отметил, что сознание не может быть, как всё прочее в бытии, телесным, то есть, что его субстанция, по крайней мере, должна быть какой-то иной.
Фома Аквинский, Лейбниц и Беркли высказали – каждый в свое время – по-разному, но по сути одно – наличие у сознания способностей к образованию форм.
Кант подытожил мысли своих предшественников, фактически признав сознание вещью в себе, то есть непознаваемой, но, тем не менее, указав на возможность вне аналитических исследований угадать некоторые его особенности, стремления, предназначение и роль с помощью размышлений на основе созерцания действий сознания через живое. Адекватность этой мысли Канта подтверждают приведенные выше идеи Платона, Плотина и Прокла, касающиеся сознания.
1.3. Позднейшая философия о феномене сознания.
[justify]Гербарт в работе «Введение в философию. Четвертый раздел. Введение в метафизику», подобно Проклу, - чисто интуитивно - сообразил, что сама по себе материя (вещи, или пассивное) не способна к превращениям. В частности, он указал, что вне сознания движение отсутствует: «Все наши простые