комиссар. - Целься прямо между глаз и нажимай на курок. Пуля сделает своё дело, не сомневайся.
- Зачем мне их всех... убивать... Не понимаю... - мои мысли метались и гудели в голове, как рой пчёл.
- Ты спросил меня, как тебе расстрелять в самом себе искусство, помнишь?
- Помню... Вроде бы...
- Не валяй дурака, всё ты помнишь. А я в свою очередь пообещал тебе показать.
- Но ты не показал. Ты мне приказываешь убивать.
- Нет. Я тебе показал. И сейчас показываю, - комиссар своей рукой указал на стоящих у стенке. - Показываю твоих врагов. Все они - твоё искусство в тебе. Расстреляй это в себе.
- Они же... Они же мои друзья, я их всех знал, нам было часто хорошо...
- Ишь ты, какой нежный! В друзей, значит, стрелять не хочет. Хорошо, мол, было часто... Ух, слабак сопливый, навязался тут на мою голову...
- Вы поймите... - пытался я хоть что-то сказать, чтобы дать задний ход всему этому, всей этой каше, которую я сам же и заварил, заварил по своей трусости, жалея самого себя, оправдывая свою лень и эгоизм, бездушие и малодушие, свою...
- Стреляй, нахрен!!! - заорал чёрный комиссар, перебив все мои мысли, словно он слышал их. - Стреляй, блядь! Это приказ!
И я опять струсил. Опять превратился в обывателя и потребителя. Поднял парабеллум и попытался прицелиться. Руки мои дрожали, прицелиться, как следует, не получалось. Пот, зараза, со лба стал стекать на глаза. Я наводил дуло поочередно на каждого, но палец мой меня не слушался. Я понимал, что нужно нажимать на курок, но... Но я не мог заставить себя это сделать. Наверное, я струсил во второй раз. Никудышный я друг, оказывается... Стою, вот тут, и пытаюсь убить самое хорошее, что со мной происходило... Трусливая мразь...
25.
Однажды Оля была инвалидом, она сидела в инвалидной коляске, и я эту коляску сзади подталкивал. Наш путь лежал по крышам петербуржских домов, сломанных улиц, проспектов и набережных - в мешанине и каше из них. Говорили мы о поэзии и о том, что в человека главное всего - увидеть личность. Что главное всего... Стоп.
Стоп. Кажется, я об этом уже говорил...
Наверное, со мной и в самом деле происходит что-то плохое и мне нужна помощь.
26.
Как будто что-то в мозгу щёлкнуло. Я перестал смотреть на стоявших у стены, весь я поник, стал жалким, голову опустил, а парабеллум выронил из рук.
- Я не могу, - честно признался я. - У меня ничего, кроме всего этого, не осталось... Вы поймите, я просто не могу...
Комиссар на меня не смотрел. Смотрел он в сторону, выглядел он как справедливый судья, как палач без страсти и чувств на своём бледном и суровом лице. Он не просто молчал. Он что-то решал для себя, что-то окончательное и бесповоротное.
- Гнида, - наконец произнёс он. Громко и отчётливо. - Гнида! Сукин ты сын!
Чёрный комиссар повернул своё лицо ко мне. Огонь горел в его глазах. Страшно на него было смотреть. Я аж зажмурился от невыносимого страха.
- Распинаюсь тут перед ним, а он, гнида, не может, блядь, оказывается! - голос комиссара гремел. Он размахнулся и втащил мне, как следует. Своим огромным кулаком. В лицо. - Ах ты, сучий потрох!
Ещё удар. По рёбрам.
- Гондон, блядь!
Удар в лицо.
- Твою мать!
Чёрный комиссар бил меня руками и ногами. Я кричал от боли и уворачивался, как только мог. Он не щадил меня, бил безжалостно и немилосердно. Вот как мне надо было бить тогда поэта и прочих из них. Вот кто мог меня научить бить по-настоящему, бить так, чтобы боль ощущалась в каждой молекуле тела.
Долго это продолжаться не могло. Комиссар выдохся, бить он перестал, остановился, тяжело дыша, наклонившись слегка к полу. Отдышавшись, он сказал мне:
- Знаешь, в чём твоя беда? Ты даже не защищался!
- Как же я мог защищаться? - еле произносил я, губы были разбиты, на грани потери сознания я себя ощущал. - Как? Если ты - это то, что самое плохое во мне.
Чёрный комиссар посмотрел на меня и усмехнулся, чёрный черт, а не человек.
- Значит, в тебе мало хорошего, раз ты не можешь защищаться, - вынес он свой вердикт.
Потом комиссар выпрямился и позвал конвоиров. Сам он ушёл куда-то, а конвоиры стали приближаться ко мне. Они подходили медленно. Я на них не смотрел. Зачем? Я просто слышал. Как они взводят свои винтовки. Как прицеливаются. Как нажимают на курки...
27.
...и непонятно мне: то ли снег грязный, то ли снег окровавленный, стою вот тут и смотрю на этот снег и на эти ржавые ворота, которые то открываются, то закрываются, и когда они открываются - виден Зимний дворец, а когда закрываются - только одна подворотня, и ещё ветер воет злой, чужой ветер, чуждый ветер, колючий, старается пробраться внутрь меня, и мне кажется, что он добрался до моего сердца и заморозил его, превратил в лёд, а потом стала признаки беспокойства подавать мысль "когда же начнётся штурм?", и в самом деле: когда? долго что-то тянется это ожидание, как будто время высшие силы судеб всего человечества растягивают время это как жвачку, и... кажется, началось, да, в сторону железных ржавых ворот стали двигаться по подворотне маленькие броневики, каждый из который высотой был мне по пояс, этакие миниатюрные машинки смерти, они выезжали из подворотни, когда ворота открывались, как пасть дракона, выезжали и двигались дальше, двигались к Зимнему, и, надо полагать, двигались не просто так, а чтобы взять его штурмом, и какой-то красноармеец шагал рядом с этими машинками смерти, вызывая аналогию с деревенским пастухом, который пасёт своё стадо, и по мере приближения к своей цели броневики принимались палить - бах! бах! - пальба их звучала гулко...
