— Вечеринка была 4 ноября. Соседка снизу приходила писать жалобу утром пятого, — пояснил участковый.
— А на что жалуется? Слишком шумно?
— На старость она свою жалуется. Маргарита Евгеньевна девушка красивая, а этой завидно, тоже, наверное, хочет участвовать.
— Понятно. Я бы хотел взять вино на анализ.
— Думаете, что траванули бедняжку? Хм, очень может быть. Вот у нее крышу и снесло.
— Не исключаю. Мне ее анализы не нравятся, а чтобы проверить, надо хотя бы знать группу токсинов или наркотиков. Так просто мне дополнительные анализы не подтвердят. Запах очень знакомый, никак не могу вспомнить.
— Дайте-ка, — участковый надел бывалые резиновые перчатки и понюхал сначала пробку, потом осторожно горлышко. — Похоже на синтетику. В соседнем доме был притон, нарики там бодяжили и сами употребляли, так что запах очень знакомый. Надо сделать так: Виталина примет вещдок как положено, у нее бланки есть с собой. Потом вы напишете заявление, и мы передадим эту дрянь на экспертизу. Результат вы получите, как лечащий врач.
— Хорошо, вы правы. Странно, что этого не было сделано раньше. Никто из родных не подавал заявление?
— Нет, а мы без заявления не можем. Таков закон, если прокуратура пинок не даст, а на это тоже заявление нужно, — он позвонил сержанту и все объяснил. — Идемте в комнату, там еще хуже.
В единственной комнате и, правда, было чудовищно. Сразу становилось понятно, что Рита собиралась жить одна: не очень большая двуспальная кровать, стенной шкаф на всю стену, тумбочки, аккуратный будуар с большим зеркалом с подсветкой. Так все выглядело раньше, скрывая любопытные взгляды широкими плотными шторами темно-бордового цвета, обои светлые, с цветочками. Максим Сергеевич восстанавливал комнату по кусочкам, не покрытым копотью, не тронутым огнем. Спальня была уничтожена, как и часть кухни. Но в спальне чувствовалась особенная ярость и боль.
— Мне надо это заснять, можно, — участковый поспешно вышел, чтобы не мешать делать фото и видео. Нетронутым оказался балкон, чистый и аккуратный, островок прошлой спокойной жизни Странно, но на балконе ничего не было, кроме тюли и штор блэкаут.
Сделав снимки комнаты и кухни, он еще раз осмотрел холодильник, потом попробовал что-нибудь разглядеть в сломанной сгоревшей мебели, но там не было ничего интересного. На кухне уже оформляла документы сержант, участковый рассказывал про соседей. Максим Сергеевич внимательно слушал, решив в следующий раз посетить соседей сверху, с которыми дружила Рита, и у которых молодая полицейская пила чай.
«Господи, что я наделала! Пытаюсь собрать себя, но никак не могу. И зачем я пила вино, я же таблетки пью. Как же мне плохо, лучше бы я умерла.
Да, я бы с удовольствием сейчас умерла. Хорошо еще, что с работы отпустили без справки до понедельника, наврала, что ковид подхватила. Работа подождет, без меня никто со складскими хвостами разбираться не будет, а я люблю такую работу, чтобы покопаться, поискать ошибки. Я люблю свою работу, как же я ее люблю»
Плачет и долго пьет, часто задыхаясь.
«В среду приходил Антон и еще один парень. Где-то ближе к девяти приехали. Парень всю работу делал, измерял потолок, что-то рисовал, а Антон со мной заигрывал, все целоваться лез, а я так не могу, не люблю на людях.
Потом парень ушел, а Антон остался на ужин. Я ему сказала, что мне на работу завтра, что пить не буду. Почему-то не сказала про таблетки, стыдно стало. И почему я стыжусь этого? А, знаю, почему меня мама все время гнобила, когда я жаловалась, не дай бог кому-нибудь рассказать о своих хворях — убила бы на месте. Я же должна была быть железная, не человек, а каменный истукан. Как она, вообще не человек. Папаша поэтому и спился, успел вовремя уйти.
Но я не об этом. Обещала же все рассказывать, вот, каюсь. Короче я выпила. Вино так себе, с трудом салатом заела, а он все подливал. Потом не помню, как это произошло. Видимо препарат среагировал с алкоголем».
Встает из-за стола и ложится на диван. Плачет. Тянется к столу, пытается взять телефон. Он падает, она плачет сильнее, поднимает и целует экран.
«Как бы это описать, даже не знаю. Короче, я будто бы умерла или потеряла свое тело. Как-то так, поначалу прикольно, но на следующий день меня рвало до вечера, я думала, что сдохну.
Ничего не помню, почему меня так понесло. Помню себя голой на кухне, во рту его член. Вот это очень хорошо помню, потому что меня стошнило, когда он толкнул его в горло. Или не стошнило, сейчас все мутно. У меня болит все тело, особенно колени, но что самое гадкое, я помню, что хотела секса, чтобы он брал меня грубо. Бабка снизу стучала, я бы тоже ругалась, если бы надо мной такая жуть творилась
А еще мне показалось, что он меня снимает. Он как-то странно поправлял свою сумку на столешнице, смеялся, типа это он освещенность меряет.
Потом он захотел записать меня, как я кончаю. Не знаю, почему я согласилась, но помню, что мне этого хотелось. Я сидела на столе как каракатица, а он снимал. Мне как-то стало все равно, я очень хотела кончить и чтобы он тоже, глядя на меня.
Это была не я! Мне так стыдно, особенно от того, что я сама стала у него сосать, а он снимал, заставил проглотить. Наверное, поэтому я утром блевала.
А еще утром я допила вино, думала, будет легче, хотя никогда не опохмелялась. Меня так накрыло, что я отрубилась в туалете, в обнимку с унитазом, грязная шлюха. Я чувствую себя такой грязной. Я хочу умереть, мне очень стыдно».
Встает и пьет воду, пока не начинает захлебываться.
«Он мне счет на материалы прислал. Дорого, но за работы он не берет. Не знаю даже, что делать. Спросила у подруги Ксюши, она считает, что надо брать. Поздравила меня с началом взрослой половой жизни. Вот сука!
Мне становится лучше, и моя жаба давит на горло, душит, тварь жадная. Думаю согласиться, но на кухне больше сексом заниматься не буду. Я люблю, когда нежно, а так порно какое-то.
Рита, ты так низко пала. Как тебе не стыдно, даешь за ремонт. Ненавижу тебя!».
Иной мир, совсем непохожий и слегка пугающий. От обилия света, машин и гаджетов на каждом шагу, а особенно от количества людей, кружилась голова. От еды мутило, желудок отказывался принимать традиционную пищу, которой потчевали гостеприимные хозяева, ожидая выгодной сделки. Сделка и, правда выгодная для всех, ничего сложного и можно было не ездить снова, но Андрей Валерьевич настоял. Ей, как юристу, делать было больше нечего, она все согласовала еще в прошлый раз.
Затошнило, полезла наверх, дико острая утка. Альбина налила еще шампанского и залпом выпила бокал. Она хотела напиться до беспамятства, но пить местную водку не могла. Шампанское действовало, но не так, как она хотела. Ей становилось все равно, плевать на себя. Она смотрела на город, раскрывшийся перед ней с высоты двадцать третьего этажа, больше похожий на инопланетный, как рисовали в книжках и старых фильмах. Так действовал алкоголь, она не понимала уже, где находится.
В номере было очень жарко, Андрей Валерьевич мерз, а ей было невыносимо жарко. Она стояла голая, пила ледяное шампанское и никак не могла остыть. Но не от страсти после секса, а от внутреннего огня, на который она не хотела смотреть.
Секс был, он получил, что хотел. По правде сказать, она сама дала без уговоров после финального ужина с партнерами. Альбина не пошла к себе, а повела его за собой. Все пришлось делать самой, Андрей Валерьевич привык, что эскортница знает свое дело, и как бы он не шептал о своей любви, не предлагал стать гражданской женой, Альбина понимала, что она не более, чем эскортница. Приятно, конечно, что в этот раз она, а не двадцатипятилетняя Катя, личный ассистент. Кате она проигрывала по всем статьям, но шеф захотел вяленого мяса. Альбина неприятно улыбнулась себе, с презрением смотря на свое отражение в ночном городе. Нельзя сказать, что он был невнимателен, но это было совсем не так, как с Максимом. Она закрыла глаза, заново переживая их близость после прошлой командировки, и заплакала.
Все не то, не так, как она хотела. А что она хотела? Она зло выдохнула, про себя проклиная мужа, который не остановил ее, не запретил ехать в командировку. Он же знал, знал и видел, что будет… он все знал. И он не раз предлагал ей помощь, даже описывал по-простому, без его заумных терминов, что с ней происходит. И вот только сейчас, так далеко от дома, от него, от дочери, она поняла. И это не расскажешь никому: ни маме, которая может и ударить, несмотря на возраст дочери, ни подругам, которые не понимают, что ее не устраивает. Каждая из них была бы рада бросить своего и повиснуть на шее у такого, как Андрей Валерьевич, пускай он бы продолжил развлекаться с молодыми самочками, но дома будет она, и он каждый раз будет возвращаться к ней. Такая красивая и ухоженная вещь, которую приятно взять в руки, потрогать, поиграть и поставить обратно на полку.
Альбина чувствовала себя такой вещью. У нее нет друзей, кроме мужа. Оля так и не стала для нее подругой. Как задрожали глаза Оли, когда она собиралась в командировку. Как стала она с ней ругаться, требовать ответа, почему Оля так на нее смотрит, но дочь только смогла выкрикнуть ей в лицо: «Потому!», и закрыться в своей комнате. Оля сама установила засов и закрывалась… от нее, от мамы. Альбина задрожала от нервного рыдания, и куда делись слезы. Запивая горе шампанским, она лишь разжигала ненависть к себе, уничтожая себя до основания, находя в этом сладостное наслаждение.
— Ты не замерзла? — он подошел сзади и погладил по попе. От него пахло гелем для душа и духами. Зачем он подушился?
[justify]— Нет, глухо ответила она и залпом осушила