— По-моему, тебе хватит, — он забрал у нее бокал и убрал бутылку на столик. — До рейса еще пять часов, ты же не собиралась спать?
Он раскрыл халат и прижался к ней, кусая за шею и мелкими шажками пальцев, будто бы играя с ребенком, опускаясь от груди к лобку.
— Андрей, я больше не хочу. Я устала и хочу спать, — слабо запротестовала она.
— Это пока. Я тебя сейчас разбужу.
Он наклонил ее вперед, слишком грубо, слишком сильно. Она вскрикнула, не то от боли, не то от возмущения. Он задышал чаще, ей показалось, что даже зарычал. Пальцы грубо вторглись в нее, нога раздвинула бедра. Он вошел без презерватива, победно зарычав, и, правда, изображая зверя. Она устала и не сопротивлялась, ждала, когда он кончит.
Зеркальные окна скрывали их, но она хотела выдавить это окно, со всей силы упираясь в него ладонями, чтобы все видели ее позор, чтобы ее забили камнями на площади, по старой китайской традиции. Он навалился на нее, и она упала на колени, больно стукнувшись подбородком об окно. Пошла кровь, но ему было все равно. Он долбил ее, задыхаясь, слабея, а у нее кружилась голова, ее тошнило от выпитого и… он схватил ее за волосы и грубо вошел в рот, пихая в самое горло, но длины не хватало. Горькая мерзкая жидкость опалила гортань, и ее вырвало. Она ничего не слышала и не понимала, извергая из себя все выпитое и съеденное, желая выплюнуть легкие и сердце, чтобы больше ничего не чувствовать, не дышать этим смрадом.
Он потащил ее в ванную, крича и матерясь. Потом какая-то девушка помогла ей помыться и одеться. Он все совал ей доллары в карман, Альбина отчетливо запомнила это. Девушка помогала, улыбалась, но в глазах молодой китаянки было столько презрения к ней, и Альбина была с ней согласна. Ее изнасиловали, он изнасиловал, а завтра снова будет ласковым и заботливым. А ведь Катя предупреждала, без тени ревности, рассказав, как он обычно любит. И почему же она ждала иного? Она вещь, сама захотела ей стать, а вещи не жалуются, могут только поплакать в уголочке, пока хозяин не видит.
«Здравствуй, Маргарита Евгеньевна!
А, не нравится? Чувствую себя такой старой, просто ужас. А сколько же мне лет? Семьдесят семь, не меньше. Жалкая развалюха.
Но нет, не все так плохо. Я пережила понедельник, отработала с удовольствием! Никогда еще так не работала, даже на обед не пошла, задержалась до восьми. Работа успокаивает, приводит мысли в порядок. Не понимаю тех, кто не любит работать. Я вот точно знаю, что оскотинюсь и сопьюсь.
Мой любимый день недели — вторник! Выходные страшат меня, я не знаю, куда себя деть, вот и мою квартиру до изнеможения. Кстати, надо бы прибраться, но что-то лень. Во вторник я прихожу в себя, и живу нормально до пятницы, а потом раскисаю. Я обсудила это с моим мозгоправом, он вдруг стал типичной мамашей, которая все ждет внуков. Вот зачем я ему плачу деньги, если он мне дает советы, что мне пора замуж и пора рожать! Я это и так знаю, что по нормам пора, но я не хочу ни замуж, ни тем более рожать. Из меня выйдет отвратительная мать, хуже моей.
Кстати, мамаша не требует от меня внуков. Хоть на этом спасибо, низкий поклон до самых пяток!».
Включает бизнес-радио, что-то режет, шелестит целлофаном.
«Я себе ужин приготовила, настоящий холостяцкий — бутеры с сыром и колбасой. Я не сильно прихотлива к еде, бутерброды люблю с детства, потому что могла их сделать сама, от мамы еды не дождешься. Моя мама считала, что есть надо меньше, поэтому ничего не готовила. И жила я на подножном корму, зато стройная была, как березка в парке — любой ветерок согнет до земли. Как вспомню себя, так жутко становится. Это сейчас я раскабанела или, как говорит моя дрожащая мамочка, обабила. Такая поддержка от родного человека».
Ставит чайник, продолжает резать.
«Так, что я делала после оргии? Да вроде ничего особенного. Весь день смотрела телевизор — там одна война. Наверное, мой мозгоправ прав, мне не стоит это смотреть. Я вот думаю, что мне все равно, а он объясняет, что это не так. Понятно так объясняет, я даже начинаю верить в это. Что ж, может быть.
Кстати, я ему все рассказала, без лишних подробностей, чтобы не напугать дедушку. Хотя, кто его знает, что он там видел. Не думаю, что я самая плохая, чтобы не говорила моя мамочка.
Эм, короче, он думает, что у меня психоз. Вот, а моя тяга к безудержным половым экспериментам, вроде так сказал, есть компенсация психического состояния. Да, по-моему, вся жизнь есть компенсация неуравновешенного психического состояния!».
Наливает чай и пьет. Скрипит пластиковый бокс, она довольно смеется и нарочно громко чавкает. Говорит с набитым ртом: «Я пирожные купила. Просто объеденье! Вот сейчас все и съем, а на работу голодная поеду».
Встает и роется в холодильнике. Опять режет.
«Ем пирожные с колбасой. У меня начались пищевые извращения. Ну и ладно, катиться на дно, так не голодной же?».
Смеется. Переключает радио на музыку. Долго ругается с Алисой, пока не находит Шопена в джазовой обработке.
«Что еще сказать? Приезжал Антон со сметой. В этот раз без бухла. Он извинился, согласился на то, что я его перевозбудила. Кстати, а он не пьет, ему типа нельзя, спортсмен и все-такое, а меня спаивает!
Он привез какие-то пирожные, я такие не ела. Маленькие, разноцветные. Вкус так себе, горьковатые. Антон говорит, что они все прям натуральные, и я просто отвыкла от настоящего вкуса продуктов. Может быть, но все это как-то странно. Он ел только зеленые, а я съела все остальные.
Не знаю, наверно, я схожу с ума, но что-то не то в этих пирожных, или мой токсикоз еще не прошел. Мозгоправ снял с меня препарат, чтобы я в себя пришла. Правильно, а то опять напьюсь и буду помирать неделю.
Ладно, я не об этом. Мы посмотрели смету, я согласилась. Потом он стал приставать, и я сдалась. Так, нормально, мне в целом понравилось. Он был нежнее, можно просто ничего не делать, как я люблю.
Но вот странно, мне все время кажется, что за мной кто-то следит или снимает. Вот просто паранойя какая-то! Антон все носится со своей сумкой, такая борсетка из прошлого. Он ее так ставит, чтобы она смотрела на меня. Господи, я уже борсетки боюсь!
Потолок мне сделают. Он обещал какую-то суперсистему, освещенность будет мерить, сама прибавлять свет и еще что-то. Я не против, но меня устроили бы и простые допотопные лампочки. С понедельника начнут, пока я на работе. И почему я ему так доверяю? А что у меня красть, телевизор? Да забирайте! Все бабки в банке, карточки у меня всегда с собой. А что есть в квартире моего, кроме грязных трусов и корзины полной белья и футболок, с прошлого года еще лежат. Вот бы еще и постирали или забрали с собой. Ключи дала, он обещал отчеты присылать, что квартира не превратиться в стройку, что они будут все убирать. Вот уж придется, второй раз жить на стройке я не хочу! К маме не поеду, лучше просто выгоню всех и черт с ним с потолком!»
Собирает со стола. Ломает контейнер, кидая в ведро. Мнет бутылки, попевая фортепьянным пассажам Евгения Цицеро.
«Люблю Шопена — это мой композитор. От него как-то кладбищем веет, красивым таким, со свежей скошенной травой, клумбы, цветочки, солнце и все мертвы. Красота! Я мозгоправу не говорила, но я люблю гулять по кладбищам. Вот погода станет нормальной, пойду на экскурсии. Правда, я с них сбегаю через полчаса и брожу, брожу, брожу, пока ноги босоножками в кровь не сотру. Пора бы уже купить нормальную обувь, но стайл превыше всего. Я же секси-бейба, ага-ага.
Вове письмо написала. Все рассказала. Не ожидала от себя такой откровенности. Хотела отозвать письмо, а он уже прочитал. Ну и ладно!
Он вчера ответил. Очень коротко и понятно, даже мне. Я запомнила наизусть, как во поле березка стояла: «Рита, это все очень серьезно. Тебя обрабатывают. Выгони этих мудаков, пока не сломали тебя. Я не знаю, что им надо, но твои страхи не просто так. Может тебя и снимают. Пришли мне смету, что они там ставить хотят, я проверю.
Если боишься, я приеду, разберемся. Заодно и встретимся. Пиши, я пока в Москве».
Вот так, кто-то за меня боится. Мне кажется, он сгущает краски, хотя проверить надо. Вот только смету никак не найду.
Утром прислал рассказ «Вещь», видимо, с намеком на меня. Я так разозлилась, но на работе перечитала десять раз. Даже не знаю, что и думать, но вещью я себя чувствую не в первый раз, спасибо маме.
Пока ему не написала, хочу сама разобраться. Не хочу его втягивать. Почему-то хочу предстать перед ним уверенной и сильной, чтобы вызывала уважение и такое прочее. Глупо, конечно, но точно не хочу вешать на него свои проблемы. Знаю, он не откажет, это видно по нему, но я не хочу этого. Я сама.
Пока, Рита. Не сдавайся, береги честь смолоду и до глубоких седин, чтобы было обидно за бесцельно прожитые годы. Или безрадостные? Пока и чести нет, и радости нема».
В фойе отеля было непривычно шумно. В напуганный город, встречающий помпезный форум за инвестиции в самое светлое и чудесное, слетелись, как бабочки на огонек в ночи, раскрашенные природой и торжеством современной декоративной косметики гетеры. Глаз приятно радовали упругие красивые тела, небрежно обтянутые шелковыми тканями, нежно ласкавшими кожу в вечерних сумерках, гетеры щебетали без умолку, не отпуская от себя своих благодетелей, смотревших поверх окружающих, не в силах оторваться от мыслей о будущем человечества. Воздух был свеж и по-морскому терпкий, но все это было снаружи, внутри отеля царствовал запах духов, дорогого виски и горячего тела.
[justify]Запах, вездесущий, нет, везде сующий свой длинный нос запах, забирающийся внутрь, в каждую открытую полость, пронизывающий в каждую, даже самую крохотную клеточку, этот запах, отвратительный, пахнущий дорогой кожей и пластмассой, перетянутой изнутри тканевой обивкой,