Я тут с подругами встречалась, с институтскими. Короче Ксюшка им все про меня растрещала. Вот уж не думала, что они мне завидовать будут. Я им фотку Антона показала, почти голого, так эти просто потекли. А сами-то замужем, дети и все такое. Это я свободная развратница, а им нельзя. Что сказать — надоели они мне. Я и раньше видела, что они пустые, но раньше как-то проще было, или я терпимее была. Особенно мне не понравилось, как они меня на анал склоняли. Жрицы любви, прошмандовки, как моя бабушка говорила. О, знала бы моя бабушка, чем я занимаюсь — оттаскала бы за волосы!
С матерью почти не общаюсь. У нее одна повестка — война, Путин, война, Путин и так далее и туда подобное. Не о чем говорить совсем. Она все хочет, чтобы я разобралась, почитала, послушала умных людей. Спамит меня видосами в ватсапе. А я не хочу разбираться и даже знаю почему. Все просто, если я начну разбираться, то точно повешусь. Я не знаю, кто и почему, зачем и почему нельзя было иначе, но я чувствую, что я против. Я против любой войны и без разницы кто и с кем. Это мне Дмитрий Петрович объяснил, вывел меня на фундамент моего невроза психоза, дисбактериоза и еще чего-то. Он прав, я поэтому и перестала новости смотреть еще год назад или раньше. Неважно, просто не хочу ничего знать. Я хочу жить спокойно, и чтобы меня не трогали».
Включает на колонке Дарью Виардо «На руинах».
«Я решила Вове написать, но пока думала, так распереживалась, что просто прислала ему ссылку на эту песню. Она прямо про меня, и снов я не вижу, закончилось детство. Интересно, а давно ли я не вижу снов? Все пытаюсь вспомнить. Дмитрий Петрович мне домашнее задание задал: вспомнить, оказывается это очень важно. По-моему, уже больше двух лет ничего не вижу, ну или не помню.
Я буду вечно взаперти в своих предрассудках
Я умираю от тоски по два раза в сутки
И оставаясь в темноте, погрязнув в рутине
Я оставляю дань мечте на старых руинах
А я неплохо пою, мне нравится. Не зря музыкой занималась, слух точно есть».
Пищит микроволновка. Накладывает себе в тарелку, приговаривая «ням-ням». Продолжает говорить с набитым ртом.
«Решила себе лазанью приготовить. Что-то вышло. На вид похоже на раздавленный пирог, но вкус просто божественный! Я бог кулинарии!».
Поперхнулась от смеха, сильно кашляет. Уходит в ванную, доносится кашель и сморкание.
«Веду себя, как свинья. Не отучила меня матушка болтать за едой, не вколотила в глупую головушку азы этикета.
Я умею есть чинно и красиво, но я люблю есть дома. Кстати, Антон со мной в кафе больше не ходит. Я у него как любовница, чисто потрахаться приезжает. Пока меня это устраивает, но я скоро устану. Одного секса мало».
Продолжает есть. Включает песню Принцесса Ангина «Солнце».
«Это мне Вовка в ответ прислал. Даша Виардо показалась ему совсем унылой. Ну, не знаю, эта песня по-моему не лучше. Никак не могу вытянуть последний куплет:
Солнце, учись улыбаться,
А что нам здесь ещё остаётся.
Смешить и смеяться
Трудней всего в отсутствие солнца.
Отдай своё сердце —
Не бойся, что оно не вернётся,
Пусть греет нас в отсутствие солнца.
Вот, голос ломается, петуха даю. Не могу так высоко взять. Раз сто прослушала эту песню. Почему-то все время плакать хочется. Вот уж удружил, поддержал!
Я его попросила прислать какой-нибудь рассказ, но хороший, чтобы про любовь и все такое. Короче без жути и тошниловки, ее и так в жизни хватает. И он прислал. Ну, не без тошниловки, но уж не лучше. Мне даже завидно стало, такая простая любовь. У меня такой никогда не будет, хорошо еще, что секс есть, с ним повеселее. А вот Дмитрию Петровичу это не нравится. А как же выбросы эндорфинов и эндогенных наркотиков? Я почитала матчасть, владею терминами, но не понимаю ни слова, но терминами владею.
Он мне статьи прислал, чтобы я почитала. Я почитала, но мало что поняла. Получается так, что у меня зависимые отношения, в них нет своей воли, моей то есть воли. А когда она у меня была, эта моя воля? Всю жизнь меня куда-то вели, толкали, пинали. Надо об этом подумать, пока не хочу. Секс хорошо, но одного секса мало. Я себя знаю, поэтому все так и сложно в моей жизни. Короче, все сложно. И пусть это выбьют на моей плите: «У нее было все сложно, ну и черт с ней!» А на похоронах пусть играют марьячи-трансвеститы. Такие раскрашенные, в боа, чулках в сеточку и чтобы жирные!
Так, пора заканчивать. У меня там еще котлеты в духовке на подходе — съем-съем весь противень! Что-то я стала много есть, уж не залетела ли. Хотя цикл нормальный, как в аптеке — минута в минуту.
На майские уеду к Антону на дачу. Или это дача его друга. Если будет совсем отстой, уеду, терпеть не стану. Как приеду, расскажу. И надо с этими камерами разобраться, все время кажется, что за мной наблюдают.
Все, котлеты ждут.
Пока, Риточка, люблю тебя!».
Слишком яркий свет. Почему он так бьёт в глаза? Кто-то шутит, специально направил прямо в глаза прожектор или стробоскоп, как это у них называется, и слепит, слепит, слепит! Надо встать и уйти, а тело не слушается, будто бы связали по рукам и ногам, ноги надутые и безобразно огромные, как набитые чем-то мягким. Теперь он понял, что значила фраза «ватные ноги», попробовал повернуть голову, и это не удалось. Какие-то голоса вокруг, крики, кто-то дёргает за щеку.
«Прекратите это немедленно!» – крикнул про себя, рот открылся, не выдав ничего, кроме судорожного дыхания.
– Вызовите скорую! – кричали вокруг него. Одна из женщин мочила платок и обтирала его лицо, мужчина, сидевший рядом, пристально всматривался в его лицо, а потом дал ощутимую пощечину.
– Нет, точно не инсульт, – уверенно заявил мужчина, с ним стали спорить, шум голосов стал настолько нестерпимым, что сидевший в кресле бледный мужчина нервно затряс головой.
Концерт ещё не закончился, пять минут назад должно было начаться второе отделение, зал был полон, все успели вернуться из буфета, а оркестранты с живым интересом смотрели на суетливую группу в пятом ряду. Мужчина сидел ровно по центру, многие его помнили, он ходил по абонементу и садился всегда на одно и то же место. Если бы не бледность и отсутствие реакции, признаки жизни были, мужчина медленно моргал, на него никто бы не обратил внимания, сколько таких же сидело в зале, задумчивых и неподвижных, оглушённых великой музыкой или коньяком в буфете.
– Ну, вы вызвали скорую?! – нервно взвизгнула одна из женщин, потрясая сумочкой.
– Да, обещали скоро быть! – раздалось несколько голосов.
– Инфаркт, – глубокомысленно проговорил один старик в видавшем долгую жизнь костюме, старомодном, но выглаженном и чистом, только запах приближающейся смерти нельзя было отстирать. Старик взял левую руку умирающего и пощупал пульс, – плохо дело.
И, с грацией, достойной балеруна, отскочил в сторону, насколько это позволил узкий проход между креслами. Больного начало тошнить. И свет померк, и отключились все голоса разом – тишина и покой, долгожданный покой.
Снова яркий свет, много белого вокруг, невыносимо воняет спиртом и отчаяньем. Больница, знакомое место. Мужчина заворочался на койке, ему вторили глухим кашлем другие выздоравливающие в палате.
– Очнулись, очень хорошо, – врач склонился над больным и долго что-то рассматривал в лице, зачем-то посветил в глаза и, довольный чем-то, улыбнулся, сунув руки в карманы халата. – Вам очень повезло, вы не находите?
– Не знаю, – ответил мужчина, – с трудом поднимая длинную тонкую руку с костлявыми пальцами. – Что со мной.
– Ну, что-что, инфаркт. Доигрались, не думаете же, вы, что это случайность? – мрачно сказал врач, его маленькие глазки в узких очках в тонкой золотой оправе горели праведным гневом, как всегда горят у врачей, наткнувшихся на настоящего «безбожника», плюющего на достижения медицины и профилактическое лечение, а чего? Так это не важно, здоровых, как известно, не бывает.
– Я не знаю, – повторил мужчина и закрыл глаза. Разговор не столько утомлял его, сколько злил. В ушах застучало раз-два-три и раз-два-три и раз-два-три! Странный ритм сердца, тут же сменившийся торжеством вальса из первой части концерта. Но кто автор, кто композитор? Как ни старался он вспомнить, звучала музыка, лицо композитора расплывалось в восковой дымке забвения, голова кружилась, уносясь в нарастающем вихре танца.
[justify]Потом были капельницы, уколы, капельницы, уколы, тугая грудь медсестры, немногим старше его, которой она укладывала его на койку, поправляя подушку и одеяло, и снова капельницы, уколы и отвратительная еда. Он смотрел на эту немолодую медсестру, не то заигрывавшую с ним, не то просто веселую по натуре, ещё не обозлённая гундящая жаба, как его ровесницы, и думал, как же им тяжело носить на себе эти два баллона. Вот у Любы, его жены, были такие же, на которые он и повелся когда-то. Люба поправилась с годами, но осталась вполне стройной, в чем-то даже стала привлекательней. Но сейчас он бы, не раздумывая, поменялся на эту медсестру, смотревшую на него с доброй укоризной и особым нежным чувством, которое видится больному. Сразу вспоминаются книги про