И Филатов купил.
Ванька любил сидеть рядом с клеткой медведя и слушать рассказы да поучения медведника. С его сыном Харитоном (Тошкой) у Вани отношения не сложились. Тошка парень задиристый и на два года старше Ивана.
— Медведь, Ванька, зверь не предсказуемый, — поучал мальчика Егор Нехлюдов, — от него не знаешь, чего ждать. Собака, она зарычит, прежде, чем укусит, кошка — зашипит, даже змея шипит, а медведь сразу лапой махнёт, без предупреждения. С ним ухо востро держать надо. Вернее, глаза. Как только увидишь, что он на дыбы норовить встать — берегись. Но хуже всего, когда медведь кабаном прёт. Если близко стоишь, отскочить не успеешь, он тебя под себя подомнёт и загрызёт.
— Страшно.
— Конечно, страшно, Ваня, да только наперёд думать надо, медведя не обижать, а то он зверь злопамятный. Но и добро помнит. Всегда его надо чем-то вкусным угощать, хлеб с мёдом очень любит. Запомнил, Ванёк из деревни Огонёк?
Ваня кивнул.
— А бороться с медведем, чай, страшно?
— Да мы боремся понарошку, мы с ним играем, я ему слова ласковые шепчу, хлебом угощаю незаметно, чтобы народ не видел. И Потапыч понимает, что это игра. А так он меня бы заломал, он сильнее. А когти его видел? А клыки? Вот и смекай, не всё можно силой взять, умом да хитростью больше можно выгоды поиметь.
Ване нравилось слушать Егора, его рассказы и размышления с шутками да прибаутками. Сыну его Харитону рассказы отца были не интересны, он любил поиграть на улице в горелки, лапту, городки.
— Ты, Ванёк из деревни Огонёк, ремесло освой, которое тебе по душе. С ремеслом в городе не пропадёшь, а достаток обретёшь. Приглядывайся, Ваня, что тебе по душе. Мало по малу, да быть бы началу.
Да только ни к чему у Вани душа не лежала.
3
Прошло три года, как Иван живёт в усадьбе Филатова. Тошка Нехлюдов на Дуняшу стал заглядываться, что Вани очень не нравилось, да что сделаешь? Драки-то между ними случались, не без этого.
В Москву со Студёного моря архангелогородский купец Кирило Иванов потехи ради привёз белого медведя. Медведь метался по просторной клетке, москвичи приходили поглазеть на диковинного зверя за полушку (четверть копейки).
— Какой огромный! — дивился народ. — Такой лапой двинет — и полголовы снесёт.
— Полголовы и наш бурый снесёт, а этот всю оттяпает и не заметит.
Филатов с Ивановым сидели в кабаке на Разгуляе, обсуждали дела на соляных копях, потом, разумеется, обмыли договорённости. Иванов всё хвастал, как он хорошо заработал на диковинном медведе. А Гурий Петрович возьми, да и скажи:
— Бьюсь об заклад, Кирило Дружинович, что мой медведник твоего медведя завалит.
— И какой заклад?
— Тысяча.
— А давай, — согласился Иванов.
Пьяные были, на утро-то пожалели, да слово купеческое дадено, а оно твёрдое.
Гурий Петрович позвал к себе в кабинет Нехлюдова.
— Завалить — это как понять? — насторожённо спросил Егор Нехлюдов.
— Побороть, — неуверенно ответил Филатов.
— Да ты, барин, смеёшься. Мы с Потапычем боремся, так он ручной. Он знает, что с ним играют и он в конце игры морковку получит или яблоко. А здесь — дикий зверь. Как я его завалю?
— А убить?
— Убить? Тут бабушка надвое сказала. Кто кого убьёт — неизвестно. Страшное дело вы затеяли, грех на себя берёте, не отмолитесь.
— Так тебе, Егор, победить медведя надо, а самому жить остаться.
— Оно понятно, да только, как случится, так и получится.
— Двести рублей и вольная всем троим, — предложил Филатов.
— Чего с волей делать-то? С голоду подыхать?
— Потапыча отдам.
— С бабой, детём и медведем по улицам шататься? Нет.
— Избу на Москве куплю, — продолжил торговаться Гурий Петрович.
Он, наверное, всё это заранее обдумал.
— Избу? Ладно. Избу и деньги сейчас, если что со мной, то Харитону и Гране, Аграфене, — вольную, но из усадьбы не гнать.
— Договорились.
— Ты, барин, всё же узнай, может, хозяин медведя не желает, чтобы его убили.
— Узнаю.
Кирило Иванов был не против. А куда его, медведя-то? Его, считай, вся Москва посмотрела, насмотрелись, будет. А со зрелища поединка белого медведя с медведником решили по четвертаку (25 копеек) собирать, выручку — пополам. Единственное условие: медведник выйдет не с рогатиной, а с ножом. Это увеличивало риск и зрелищность.
К поединку с белым медведем Егор Нехлюдов готовился основательно, вдумчиво. Риск большой, очень большой. Единственная возможность победить и при этом остаться в живых — это поднять медведя на дыбы, отвлечь его и распороть ему живот ножом, увернувшись от лап и клыков. Егор слышал, что так делают туземцы в Сибири. Сам он так никогда не делал, и вообще он всегда имел дело только с ручными медведями. Но риск того стоил: двести рублей, изба. И Егор готовился, он поднимал Потапыча на дыбы, проныривал под его лапами, успевая погладить медведя по животу.
Для поединка соорудили что-то вроде арены, обнесённой крепким тыном, а за тыном места для зрителей. Егор вышел, держа в правой руке нож с обоюдоострым десяти вершков (44,5 см.) лезвием, а в левой руке — старый армяк. Выпустили голодного, злого белого медведя. Он остановился, принюхиваясь к незнакомым запахам, фыркал, щёлкал зубами, даже чуть приподнялся, приподняв передние лапы от земли. Егора это обрадовало и приободрило. Он подошёл и хлестанул армяком по морде зверя. Медведь взревел от обиды, но на задние лапы не встал. Егор дразнил, бил зверя армяком и шептал: «Встань, ну, встань, зараза». Медведь не слушался и, вдруг, подобрался и прыгнул на обидчика, вытянув передние лапы. Он так проламывал лёд там, у себя на севере. Народ за тыном ахнул. Егор успел вонзить нож в брюхо зверя, но сам отпрыгнуть в сторону не успел. Громадная туша зверя обрушилась на него. Медведь бил лапами, рычал, грыз под собой. Егор выполз из-под медвежьей туши весь в крови. Медведь подёргался, подрыгал лапами и затих.
Подавленные увиденным зрители расходились, крестясь: «Грех на вас, купцы». Купцы и сами были расстроены и обескуражены случившимся.
Егора успели причастить, и он умер.
После похорон Филатов принёс в новую избу Нехлюдовых на Лубянке отпускное письмо на Аграфену, на волю вечно. А Харитона определил в рекруты. Аграфена в слёзы.
— Не реви, — строго сказал Гурий Петрович, — что толку от воли? Это ещё твой муж Егор баял, царство ему Небесное. Он не просто в рекруты, а в рейтары Конной гвардии, в Измайлове стоят. Считай — Москва. Да и в Москве они порядок наводят. В люди выбьется, если не дурак. В Москве будет, никуда его не ушлют, даже в Санкт-Петербург, что с нужным человеком оговорено, а за это обещался ему ежегодно целковый (серебряный рубль) подносить. Думаешь, что так просто его пристроить было? Там русских-то мало, в основном немцы. Языку выучится. Хорошо, что хоть чернявый, там других не берут. Женится, жену сюда приведёт, внука тебе родит. Потерпи.
И осталась Аграфена Нехлюдова одна в избе ждать, когда сын жениться, а в усадьбе Филатова работать прачкой за еду.
4
Четыре года прожил Иван Осипов в усадьбе Филатова: вытянулся, раздался в плечах, русые волосы с рыжиной стрижены в кружок, над верхней губой и подбородком — пух, прообраз будущих усов и бороды. Ему лет четырнадцать или шестнадцать, но выглядит он на все двадцать. Впрочем, он так о себе и думал, что ему лет двадцать, в крайнем случае, девятнадцать, но никак не меньше.
Дуняша превратилась в прелестную девушку, а Ванька и не заметил. Ему его ровесники, Савка с Никиткой, глаза открыли.
— Ты что, Ванька, с Дуняшкой дружишь и даже за титьки не подержался?
Иван покраснел. Он знал, конечно, что бывает между мужчиной и женщиной, рассказывали, да и наблюдал он не раз это действие у животных: как лошади, как собаки, как кошки, как куры, но про себя и Дуняшу в этом смысле он как-то не думал. А ведь действительно.
— Вам-то какое дело? Завидуете?
— Чего нам завидовать? — лыбился бойкий Сава. — Мы-то это дело попробовали. От их врат затворы раздвигали, да свой уд туда пихали.
— И не раз, — похвастал Никита.
— Как это? С кем? — изумился Ванька.
— С бабами, ясный пень, не с кобылой же? — сказал Сава. — Со вдовушками нашими: Марфушей, Домашей и Глашей.
В усадьбе жили три вдовы: Марфа, Домна и Глафира, но их личная жизнь Ивана не интересовала.
— Думаешь, что им не хочется затворы-то раздвинуть? — продолжил хвастать Никита. — Ещё как хочется.
— И как вы с ними? — допытывался Ванька.
— Как с бабами, — пожал плечами Сава, — и ты можешь, если захочешь им затворы раздвинуть.
— Это как?
— Алтын (три копейки) им надо принести, — пояснил Никита. — Тогда их пирожок и попробуешь.
— А где вы алтын берёте? — удивился Ванька.
Своим слугам Филатов деньги редко даёт, если только чего купить челяди надо, обувь там или ещё чего, мальчишкам и говорить нечего, не даст.
— Так, Ванёк, мы в Москве живём, не в деревне, — стал объяснять Сава, — тут заработать всегда можно.
— Там полушка, там денежка (полкопейки), а там и грош (2 копейки) перепадёт, — сказал Никита, — так, глядишь, и алтын наберётся.
Ванька Осипов за всю свою жизнь своих личных денег в руках никогда не держал. Зачем они? Тягловые, то есть помещичьи
