удивился Гурий Петрович. — И так отдашь. Ведите его в Сыскной приказ.
Управляющий Гаврила Михайлов и Степан с Фролом повели Ваньку на Москворецкую улицу в Сыскной приказ. Сдали с рук на руки секретарю, сообщили ему Ванькино имя-прозвище, и с чувством выполненного долга отправились обратно в усадьбу.
Как только они ушли, Ванька так громко рявкнул: «Слово и дело», что писарь перо из рук выронил.
— Ну, что ты так орёшь? — поморщился секретарь. — Итак, Иван Осипов сын Павлов, по какому пункту ты что за собой знаешь?
— Я, господин, ни пунктов, ни фунтов, ни весу, ни походу не знаю, а своё дело я расскажу только судье.
Секретарь с размаха ударил Ваньку деревянной линейкой по голове.
— Отвечай, когда тебя спрашивают.
Ванька нагло улыбался.
— Барин, что так надрываешься? Сказал же — судье.
Он ещё несколько раз получил линейкой по голове и рукам, но упрямо стоял на своём.
— Ладно, — сдался секретарь, — пусть посидит до утра, подумает.
Утром сидельцам Сыскного приказа передали через тюремное окно две ковриги хлеба на всех и слова: «Куль в землю нырнул, да там и остался». Ванька понял и тихо обрадовался.
Судья, граф Семён Андреевич Салтыков, с утра приказал Ваньку отвести в застенок и на дыбу повесить. Позже он туда сам пришёл.
— Ну, — сказал, — Иван Осипов сын Павлов, почему моему секретарю в донос не пошёл?
— А потому, что секретарь твой правой рукой государыни императрицы служит, а левой — помещику моему Филатову пишет. Я его часто в господском доме видел.
— Прозорливо. Так что за собой знаешь, Иван Осипов?
— Видно, поколачивал мой помещик ландмилицейских солдат деревянными кнутами. Один не встал. Его в персидский ковёр кулём завернули да в сухой колодец сунули.
— Доподлинно так ли было? — спросил Салтыков.
— Так не так, а куль в колодце.
— Проверим. С караулом пойдёшь к своему помещику.
— Воля ваша.
Ваньку сняли с дыбы и заковали в ручные кандалы. По Варварке, затем переулками подошли к усадьбе Филатова. Переполох учинили страшный. Забрали Гурия Петровича и пошли к сухому колодцу. Гурий Петрович злобно сверкал глазами, шипел:
— Тать окаянный. Холоп! Меня, своего барина, благодетеля! Каин! Каин и есть.
Ванька пожал плечами:
— Ты меня днём поймал, а я тебя ночью. Так и долгу между нами ни на ком нету.
— Каин, Каин! — орал Гурий Петрович на всю округу. — Ну, погоди! Своего благодетеля. Каин, истинно Каин.
У забора Скавронских, в лопухах, азартно резались в карты Камчатка, Клёст, Метла и Шибай. Их прогнали, они, поворчав, ушли, усмехаясь.
Тело солдата ландмилиции извлекли, Ваньку и Гурия Петровича увели в Сыскной приказ.
В доме Филатовых воцарилось уныние, но Марья Васильевна не потеряла присутствие духа. Она вызвала к себе Гаврилу Михайлова и Степана с Фролом.
— Что, слуги верные, надо выручать хозяина вашего.
— Надо, хозяйка, — сказал Гаврила. — Рублей пять дать Псарёву на лапу.
— Нет, Гаврила, пятью рублями здесь не обойдётся, — покачала головой Марья Васильевна. — Псарёв, чай, секретарь, а ты ему пять рублей. Сто рублей, Гаврила, сто. А если надо, то ещё добавим.
Приживалки и приживалец согласно кивали из своих углов.
— Так, матушка, так.
Гурий Петрович вышел из Сыскного приказа злой и всё ругался, сто рублей жалко было. Ванька вышел спокойный и где-то даже весёлый, с отпускным письмом, вольный.
— Не серчай, Гурий Петрович, может, ещё друг другу пригодимся.
— Да пошёл ты, Каин, на глаза мне более не попадайся.
