голосочки.
А случилось молодой
За водой идти одной.
А под тою под горой
Стоит парень молодой.
Подошла Дуня к Ванюше,
Поклонилась.
Речи Ваня говорит,
Дуне постоять велит.
То не гусельки играют,
Не свирели свиристят, —
Говорит душа-девица
Да с удалым молодцом:
«Про нас люди говорят,
Разлучить с тобой хотят.
Как сие же тому статься,
Чтобы нам с тобой расстаться?
На погибель бы тому,
Кто завидует кому!»
— Ты чего, Ванька, разнылся? — спросил Камчатка. — Душу тянешь. Что случилось-то?
Ванька рассказал. Камчатка пожал плечами.
— Не верь ты братьям нашего сукна. Не всё так плохо. Мы не дузыни и не ярыги какие-то. У Жегало семья есть, жена, две дочери и сын. Дом он в прошлом году купил в Плотниках. Это на Арбате. Если Гурий Петрович не продаст кому-нибудь твою Дуняшу. А и продаст, то выкупить можно за любую цену. Не горюй. Перемелется — мука будет. Дом купишь, женишься. Только вот по сути ты, Ваня, беглый холоп. И Дуняша твоя — холопка. Искать будут.
— Но ни тебя, ни Жегало, ни Метлу не ищут.
— Меня так-то не ищут. Я человек казённый, матрос, если поймают, то или на мануфактуру в Преображенское отправят, или на море. А Жегало — он сын иконописца Оружейной палаты, посадский. Тятя его умер, когда ему восемь лет было, умение иконописца не передал, не успел. Кушать чего-то надо, вот Жегало и подался на Большую суконную мануфактуру. Одному-то прожить можно на жалование, а семьёй — сложно. Мануфактура Жегало подъёмные дала на свадьбу в счёт будущей отработки. Всё равно мало, да и подъёмные из жалования вычитают. На что жить? И подался Иван к братьям нашего сукна. А Иван Метла — он выходец из села Рождественского, крепостные крестьяне Троице-Сергиевой лавры. Сам Метла в том селе был, но совсем маленьким. Ещё дед Метлы ушёл из села в Москву. Кто его знает, почему. И дед, и отец Метлы, Авдей, нищенствовали на Москве. Авдей тут женился, двое сыновей родились, два Ивана, Метла — младший. Потом отец Метлы, вернулся в село, и в ревизскую сказку его записали как прибывшего из бегов, а детей Авдея не стали записывать, чтобы общине села меньше податей платить. Авдей опять ушёл с семьёй в Москву нищенствовать, а сыновья его, когда выросли, стали работниками той же Большой суконной мануфактуры. Так что получается, что Метла никто — не крестьянин, не посадский, ни в какой ревизской книге он не числится. Искать его не будут, сам попадётся рано или поздно. И женится он может. Только зачем брату нашего сукна жена? Сегодня ходишь-бродишь, а завтра в Стукалов монастырь заметут.
— Стукалов монастырь?
— Ну, Сыскной приказ, — пояснил Камчатка. — А оттуда отправят в Сибирь, куда ни то, или, что ещё хуже, в Рогервик (г. Палдиски в Эстонии) на тамошние каменоломни. Ох, место лихое, не дай бог.
— Карманы шевелить — много заработаешь? — усомнился Ванька.
— Много — не много, а заработаешь, — возразил Камчатка.
— А в дом залезть? Как сегодня.
— И много мы взяли? Это надо знать, к кому и как залезать.
— Есть задумка. Обдумаю — скажу.
Под утро вернулся Клёст.
— Договорился, возьмёт.
Камчатка кивнул удовлетворённо.
— Мы, Ваня, поповскую одежонку отдадим, а ты здесь сиди.
— Погодите.
Иван вытряхнул из одного кармана Филатовского сюртука монеты.
— Делите на троих, я себе сюртук забрал.
Камчатка забрал монеты, взвесил на руке.
— Неплохо.
Затем завернул их в платок и спрятал под дёрн.
— Потом поделим. Ты, Ванёк, не скучай, скоро вернёмся. Отсюда не выходи — вдруг тебя ищут.
Иван кивнул, соглашаясь. Как только Камчатка и Клёст ушли, он высыпал в платок монеты из другого кармана и, не считая, тоже спрятал под дёрн в другом месте. Теперь как бы добраться до кубышки? Про неё он сразу не подумал, забыл, оставил в усадьбе. Хорошо бы вернуть: двенадцать рублей тоже деньги. А что, если незаметно пробраться на псарню и выкопать кубышку?
10
Ванька вышел из-под моста, прошёлся по Моховой, пересёк Красную площадь, свернул на Ильинку. И тут его схватили за руки с двух сторон.
— Попался, гадёныш.
Степан и Фрол крепко держали его.
— Вот Гурий Петрович обрадуется. Идём, Ваня.
Гурий Петрович сурово посмотрел на Ваньку.
— Камзол хотите себе возьмите, хотите — ему оставьте, — сказал он своим камердинерам. — Я его больше не надену. Деньги где?
Ванька молча смотрел на своего помещика, кривил губу.
— Не хочешь говорить? Ну, ладно. Всыпьте ему пару плетей, больше не надо, и в клетку с медведем. Не кормить. Пусть посидит, может, чего вспомнит.
Пара плетей — вообще-то, больно. Ваньку впихнули в клетку. Камзол с него сняли ещё раньше, рубашка разодрана. Медведь подошёл, обнюхал его.
— Нет у меня ничего, Потапыч. Извини, друг.
Медведь с ворчанием отошёл. Сам Ванька ел вчера утром и у костра калач съел. Есть не хотелось. Ванька лёг на живот и заснул. Разбудила его Дуняша ближе к вечеру.
— Еду принесла медведю, тебя кормить не велено, но Потапыч же не обидится, если ты у него немного возьмёшь?
— Потапыч, ты не обидишься?
Медведь что-то проворчал.
— Не обидится, — понял его Ванька, — давай.
Потапыч ел не спеша, Ванька с жадностью.
— Зачем же ты всё это натворил, Ванечка? — с укором спросила Дуняша. — Ведь Гурий Петрович тебя простил. А ты?
— А ты? — спросил Ваня.
— Что, я?
— Ты простила?
— Простила. Куда ж я денусь? Ты — мужчина. Ты так делать больше не будешь?
— Нет, — Ванька замотал головой. — Нам с тобой вольную надо получить, тогда поженимся, дом купим, я торговлей займусь, в посадские запишусь.
— Хорошо бы, Ванечка, если бы так было. А то Гурий Петрович сегодня уж больно не в духе. Злой. Уж не знаю, что приключилось вчера вечером, а только солдат ландмилиции лежит в сухом колодце в том, что между нашим забором и забором Скавронских. Мёртвый.
— Сама видела?
— Что ты, Ванечка, буду я на такую страсть смотреть.
— И правильно.
Они ещё поболтали немного, и Дуняша ушла. А ночью к нему пробрались Камчатка, Клёст, Шибай и Метла.
— Как сидится в холодной бане? — с усмешкой спросил Камчатка. — О, ещё с приятелем.
Это он медведя заметил.
— Почему холодная баня?
— А что, она горячая? Так братья нашего сукна застенок зовут.
— Здесь не больно-то и холодно.
— Говорил ведь: не суйся в город, — упрекнул Камчатка. — Может, тебя освободить? И пошли бы отсель?
— Нет. Сам же говорил, что я беглый холоп. И под мостом искать будут.
— Будут, — согласился Камчатка, — а мы туда не пойдём.
— Всё равно найдут, — вздохнул Ванька.
— Тогда крикни: «Слово и дело», — посоветовал Метла.
— Да, — встрепенулся Камчатка, — действительно. Крикни. Есть чего такого на хозяина?
— Нет.
— Он же торговлей занимается. Неужели всё честно?
— Может быть и нет, да я об этом не знаю.
— Плохо.
— Ещё хуже, Петруша. Хозяин мрачный ходит и злой. Дуняша говорит, сама она это не видела, что в сухом колодце, который между забором Филатова и забором Скавронских, лежит солдат ландмилиции.
— Ну, вот, а говоришь, что на хозяина показать нечего, — развеселился Камчатка. — Земля-то его?
— Земля-то Филатова, да только там ничего, кроме колодца, нет.
— А тебе больше и не надо. А ну-ка, ребятки, сбегайте до колодца, посмотрите — чего там. Есть, чем посветить?
— Найдём, — уверил его Метла.
— Только тихо.
— Не учи, Камчатка.
Ребята убежали.
— Пётр, — сказал Ваня, — вон там кубышка моя зарыта, на и вольную нам с Дуняшей копил. Если что — поделишь на всех.
Камчатка откопал кубышку, пересчитал деньги.
— Двенадцать рублей с денежкой и полушкой. Верну.
Возвратились ребята запыхавшиеся и радостно-возбуждённые.
— Лежит, — доложил Клёст, — вверх ногами, в ковёр завёрнутый.
— В ковёр? — удивился Камчатка. — Ну тут без Гурия Петровича точно не обошлось. Запомнил, Ванька, как лежит? Вот и кричи «Слово и дело». Понял?
— Только ты кричи, когда кто-то из государевых людей будет, — посоветовал Метла, — при Филатовских не надо. Если солдата убили, то и тебя убьют.
— Ты, Ваня, поосторожней, — сказал Камчатка, — мы рядом будем, не переживай.
Шайка мошенников ушла, а Ванька прислонился к тёплому боку медведя и уснул до утра.
Утром Ваньке всыпали ещё пару плетей для порядка.
— Вспомнил, где мои деньги? — спросил Гурий Петрович.
— Всё отдам и ещё прибавлю двенадцать рублей, если меня с Дуняшкой на волю отпустят.
— Во как! —
