Камскую.
— Когда вернётся.
Из домовой церкви Никитниковых Ваня и Дуня вышли расстроенные.
— Подождём, Дуняша, не будем расстраиваться.
Дуня согласно кивнула. Иван проводил её до господского дома Филатовых, где она жила в одной из комнат для прислуги, а сам ушёл к Аграфене Нехлюдовой.
А через день, когда Ваня уходил от Дуняши, в коридоре господского дома его прижала к стене Фёкла Якимова. Она коленкой правой ноги дотронулась до сокровенного места между ног Ванечки.
— Что, Ванюша, не хочешь со мной пойти?
— Нет, — честно сказал Иван.
— А почему? — мурлыкала Фёкла.
— Если Гурий Петрович узнает, он нас на конюшне запорет.
— Но он же не узнает. А не пойдёшь — я твою Дуняшу до конюшни доведу.
— Она тут при чём?
— Не при чём, но так будет. Я так хочу, не надо меня расстраивать.
— Барыню из себя корчишь?
— Изображаю. Не надо мне отказывать, пойдём.
Утром Фёкла сказала, что бабы не зря языками мололи.
— Ванюша, ты просто чудо чудесное, — промурлыкала она. — Вечерком жду.
И весело засмеялась. Ивану было невесело. Следующие дни он почти не спал, на Красную площадь не ходил.
На последней почтовой станции перед Москвой Гурия Петровича покусали клопы. Выпитая бутылка вина не помогла, заснуть не удалось. Он плюнул на всё и в ночь поехал домой, надеясь к рассвету добраться. Так и получилось: только-только рогатки с улиц стали убирать. Своим неожиданным ранним появлением Гурий Петрович переполошил всю усадьбу. Ванька уходил от Фёклы буквально у всех на глазах. Короче: Миронью не прикроешь ладонью. Всем всё стало понятно. Фёкла рыдала у себя в комнате, боясь, что отправит её Гурий Петрович, бобылкой в её родное Зайково, в котором она всех забыла и её уже не помнили.
Дуняша плакала навзрыд.
— Ванечка, ну зачем тебе это надо было? Потерпеть не мог? К Фёкле попёрся.
— Не попёрся. Как бы я отказал? Она грозилась тебе какую-нибудь пакость устроить, если не пойду.
— Ты герой, да? Меня спасал? Да лучше бы меня на конюшне забили, чем такое. Зачем, зачем ты пошёл? И, говорят, ты ходил не только к ней. Это правда? Затворы отворял у вдовушек? Ну, что ты молчишь? Скажи что-нибудь.
Иван молчал и кривил губы. У него откуда-то появилась привычка кривить левый край нижней губы. Ну, что тут скажешь? Виноват, да.
— Обойдётся как-нибудь.
— Как обойдётся, Ванечка? Гурий Петрович тебя простит? А я тебя прощу?
— Да пошли вы все! Не прощайте, обойдусь.
Иван встал и ушёл к себе, Дуняша завыла ему вслед.
А Гурий Петрович рвал и метал, не зная, что такое бы предпринять. И Марина, Гаврилы Михайлова жена, прикинулась, что она баба-дура, сообщила барину по простоте душевной, что Ванька Павлов всю последнюю неделю к Фёкле хаживал, а, может быть, и не только эту. И приживалки расписали в красках эту историю.
— На конюшне запорю гада! — ревел Гурий Петрович.
Одна только барыня, Марья Васильевна, сохранила спокойствие.
— Хватить тебе, сынок, греховодить, жениться тебе пора. Я тебе и невесту присмотрела.
— Это кого же?
— Дашенька Стрешнева. Семнадцать лет девушке.
— Отдадут за купца-то?
— Ты, сын, дворянин в третьем поколении. Царица Софья Алексеевна дворянство деду твоему пожаловала, да не личное, а наследственное. Стрешневы — обнищали немного, отдадут Дашеньку.
— Ты её видела? Как она?
— Да уж лучше твоей Фёклы.
— А Фёклу куда?
— Никуда. Кто вместо неё кофий будет варить? А у неё это так хорошо получается. Другую то ли обучишь так варить, то ли нет. Только замуж её надо отдать.
— За кого же?
— За Мишку-плотника. Он два года как вдовствует. Они с Фёклой с одной деревни, вроде как ровесники. Дашь ему за Фёклой приданное, рубликов сто, чтобы руки не распускал и на тебя не обижался. А если что, то скажи Мишке, что поедут они с Фёклой в своё Зайково тягловыми крестьянами.
— А Ванька Павлов с Дунькой Смирновой?
— А они тебе, сын, что сделали? Почто на них обиду держишь? Отпусти их на волю, как обещал, и подари избушку, что возле церкви Николая Чудотворца у Москворецких ворот. Она тебе за долги досталась, считай, что даром.
— Как же даром, матушка?
— Всё едино не за свою цену. Отдай, пожертвуй Христа ради.
— Хорошо, матушка, так и сделаю.
9
Ванька лежал в своей каморке почти до вечера, потом ушёл. В кабаке на Никитской нашёл Петра Камчатку.
— Жди меня у ворот Филатьевского дома сегодня ночью. Много не пей.
— Случилось что?
— Ухожу я от господ Филатовых к людям нашего сукна.
— Добро. Буду ждать.
Камчатка не стал спрашивать, что случилось, надо будет — Ванька сам расскажет.
На Красной площади у уличного писца попросил написать покрупней: «Пей воду как гусь, ешь хлеб как свинья, а работай черт, а не я».
Когда Иван расплачивался, писец не удержался и спросил:
— Это для кого и для чего?
Ванька хитро улыбнулся, подмигнул, достал монетку, вложил её в ладонь писца и произнёс:
— Возьми полушку да слушай в пол ушка. Работай, пиши да, знай, не греши.
Ближе к полуночи Иван пробрался в спальню Гурия Петровича, который мирно спал в обнимку с Фёклой.
Ванька двигался бесшумно. Надел одежду Гурия Петровича, открыл ларец, где хранились деньги, набил ими карманы и тихо ушёл, закрыв за собой дверь. Ему показалось, что Фёкла следила за ним сквозь полуприкрытые ресницы. Ну и ладно, всё равно.
На воротах усадьбы угольком, крупно скопировав с бумажки, написал: «Пей воду как гусь, ешь как свинья, а работай чёрт, а не я». И очень довольный собой, открыл ворота и скользнул в ночную тьму. Камчатка его заждался.
— Пойдём, Петруха, догуляем до дома попа, что у Никитниковых. Обвенчал бы он нас с Дуняшей, ничего бы этого не было.
В голосе Ивана злость и досада.
— А чего было-то? — спросил Камчатка.
— Потом расскажу, — отмахнулся Иван.
Дошли Иван с Камчаткой до двора попа домовой церкви, купцов Никитниковых. Камчатка ловко перемахнул через забор и с той стороны открыл калитку. Иван вошёл, и тут с земли поднялся человек, что спал под кустами. Церковный сторож.
— Что за люди? Как сюда попали? Тати?
Гирька кистеня выпрыгнула из рукава Камчатки и опустилась на голову церковного сторожа. Тот упал.
— Чай, если бы он всем прихожанам ворота открывал, то ему и спать было бы некогда, — пошутил Камчатка.
В доме священника брать было нечего, кроме одежды самого попа и его попадьи. Делать нечего — забрали одежду. Рясу попа Ванька натянул на себя.
— Теперь можем идти по улице, а не через заборы, — объяснил он свои действия. — Мы — попы, идём на исповедь.
Вышли во двор. Сторож зашевелился, застонал.
— Живой, — сказал Камчатка, — очухается.
До Большого Каменного моста дошли без приключений: стражники у рогаток действительно принимали их одного за попа, а другого за дьячка.
— Вот и Каменный мост, — сказал Камчатка, указывая на костёр под аркой моста.
— Где всем татям есть погост, — откликнулся Ваня.
— Так и есть.
Мошенники Ваньку знали. Не только Клёст и Шибай, но и некоторые другие, и поэтому встретили шутками да прибаутками.
— Что, дворовый, сытая жизнь надоела? Людям добрым поднести бы надо зелена вина. Хочешь быть своим — уважь людей.
Это сказал самый старый из мошенников, многоопытный Иван Яковлев сын Серков по кличке Жега́ло. Работал он с детства на суконной мануфактуре, где работали и родители Шибая, денег на жизнь не хватало, Иван стал воровать и первое, что он украл было серебряное кадило, в просторечии жега́ло, отсюда и прозвище.
Иван вопросительно посмотрел на своего друга, Камчатка кивнул, Ванька с неохотой достал два гривенника. Вскоре появилось зелено вино. Мошенники выпили, закусили калачами, развеселились.
— Идущим по сему мосту тихую милостыню подаём. Знаешь, Ванька, да? Теперь и ты, брат, стал нашего сукна епанча, — сказал Иван Метла и похлопал Ваньку по плечу.
Ваньке как-то сразу понравился его тёзка и почти ровесник Иван Авдеев сын Шавыкин по прозвищу Метла.
— Обживайся в нашем доме, в котором всё довольно: наготы да босоты, изнавешены шесты. Голоду и холоду амбары стоят. Пыль да копоть, притом нечего лопать.
Жегало насмешливо смотрел своими серыми глазами прям в душу Ванькину. Ванька молча усмехнулся.
Поговорили мошенники, побалагурили, вино допили, да и ушли чёрную работу работать. Клёст и Шибай тоже ушли. Ваня с Камчаткой остались у костра одни. Грустно стало Ваньке, на душе тоскливо, сама собой песня сложилась, и он запел:
Как в Московском-то во граде
Ходят девицы в наряде.
Ходят аленьки цветочки
Да хрустальны
