ноги.
— Снимай штаны, иди ко мне. Не робей.
Иван поспешно снял сапоги и штаны.
— О, уже готов? — изумилась Домна. — Иди сюда.
Ваня смело шагнул к постели, залез и стал устраиваться между ног женщины.
— Знаешь, как?
— Нет.
— Да что там знать?
Она взяла у мальчика в свою руку, направила себе в лоно. Ваня задохнулся от восхищения, задёргался. Всё произошло так быстро, что Иван толком ничего не понял. Домна согнала его с себя.
— Ну, ступай.
— А?..
— Ты думал, что я за алтын тебя всю ночь ублажать буду? Ступай.
Ивану ничего не осталось делать, как уйти к себе, спать.
6
Спал плохо, метался на постели. Хотелось ему на Красную площадь. С Домной было хорошо, но как-то быстро, а вот вытянуть платок из кармана, вот это — здорово.
На утро Ваня выполнил поручение Филатова и на торг пришёл уже спокойно, не как вчера, не суетился, приглядывался. В карман залез расчётливо, быстро и ловко: два пятака и четвертак, и того тридцать пять копеек.
Ваня пошатался по торгу, успокоился, приметился и вытащил у посадского платок, а в платке потёртый серебряный кружочек, а на нём буквы крестом: ПЕТР, «крестовик», рубль, отчеканенный при царе Петре Первом. Иван решил больше не рисковать, по пути домой с прилавка стянул деревянную кубышку. У себя в каморке завернул в платок и положил в неё вчерашний алтын и сегодняшнюю добычу: всего один рубль и тридцать восемь копеек. И зарыл всё это у медвежьей клетки, там-то искать никто не будет. И задумался: как объяснит — откуда у него деньги? Решил, что сначала наберёт деньги, а потом придумает, как отбрехаться.
Нравилось Ваньке это рисковое занятие, опасная игра затягивала, его охватывал азарт, но он себя сдерживал, понимая, что нужно действовать спокойно, с холодной головой. То, что от его действий страдают невинные люди, ему даже в голову, не приходило. Иногда попадался, его били, Ваня относился к этому спокойно, издержки ремесла. Он считал, что это ремесло, такое же, как и все прочие, и стремился им овладеть в совершенстве. Деньги в кубышке пополнялись, ещё чуть-чуть и будет двенадцать рублей. И вдовушек он посещал в тайне от Дуни и не по одному разу. Освоился, обнаглел.
Как-то раз Ванька вытащил из кармана платок, табакерку и сколько-то денег. Сколько, он не успел рассмотреть, как его схватили за руку, да не за ту, где было украденное.
— Тать! — закричал обворованный посадский. — По карманам шарить!
Ванька хотел уже сбросить добычу, но тут чьи-то руки забрали её у него.
— Да не тать я, — осмелел Ванька, — с чего бы мне татьбой заниматься?
Посадский поостыл, рассмотрел парня: одет опрятно, прилично.
— Ты кто?
— Дворовый человек.
— А где же тогда мои вещи: деньги, табакерка, носовой платок?
— А я откуда знаю? — совершенно искренне сказал Ванька.
Он действительно не знал, где это всё. Его отпустили, и он, расстроенный, побрёл незнамо куда. И тут, неожиданно перед ним вырос парень в белой рубахе, Ванькин ровесник, и, улыбаясь, протягивает ему носовой платок, свёрнутый в узелок.
— Твой, — сказал он уверенно.
Ванька удивлённо взглянул на него.
— Твой, твой, — уверил его парень, — бери.
Ванька неуверенно забрал узелок.
— Ты, видно, брат нашего сукна, — по-прежнему улыбался парень, — мы давно приметили, как ты милостыню раздаёшь, карманы пошевеливаешь.
— Чего раздаю? — не понял Ванька.
— Милостыню, — охотно пояснил парень, — если ты у кого вещи забираешь, крадёшь, другими словами, то ты и его грехи забираешь и на себя вешаешь. Что же это, если не милостыня? Ну, айда к нашим.
— К каким нашим? К кому?
— К братьям нашего сукна, к мошенникам.
Очень давно кошелёк — мошну — носили на поясе, и татей, срезавших её, прозвали мошенниками. Постепенно в моду стала входить иностранная одежда: немецкое да французское платье, где имелись карманы. Мошну и мелкие вещи стали хранить там. Даже на армяках и тулупах появились карманы, что очень усложнило мошенникам жизнь. И только крестьяне из деревень продолжали ножи в ножнах носить на поясе. Мошенники от безысходности срезали их и продавали за гроши, успокаивая себя тем, что те две копейки, вырученные с ножа, тоже деньги. Но время шло, научились воровать по карманам, «шевелить» на их жаргоне, а прозвище у воров осталось прежнее — мошенники.
У собора Василия Блаженного, опираясь на стену храма, стояли двое. К ним и направились Ванька с пареньком. Один из них — детина громадного роста, на лицо простоватый, ему на вид лет четырнадцать-пятнадцать, одет в красную рубаху, подпоясанную жёлтым шнуром, серые штаны и чёботы. Второй лет на пять старше Ивана, выше среднего роста, шляпа на голове чёрная с полями, одет в рубаху синего цвета, поверх неё зипун из серой ткани, тёмно-синие штаны в полоску, сапоги. В голенище правого сапога угадывался нож. Он улыбнулся Ивану, протянул руку:
— Пётр Романов сын Смирнов, для своих — Камчатка. Это, — он кивнул на здоровяка, — Тимоха Шибай, Тимофей Иванов сын Елахов, а привёл тебя Макся Клёст, Максим Родионов сын Попов. А ты кто, молодец, будешь?
— Дворовый человек господ Филатовых, Иван Осипов сын Павлов.
— Дворовый? — удивился Камчатка. — А чего милостыню раздаёшь? Что, не хватало, что за чёрную работу взялся?
Дворовые жили слишком хорошо, чтобы опускаться на самое дно.
— По началу не хватало, а потом хватал по нраву.
— Во как! Хочешь, Иван, к нам примыкай, артельно чёрную работу сподручней делать.
— Что за чёрная работа такая?
— Чем ты занимаешься здесь? — усмехнулся Камчатка. — Татьба.
— Хорошо, давай, только сначала я вас чаем угощу за знакомство.
— Мыслишь правильно. Угощай.
Иван развязал узелок. Там два двугривенных, восемь денежек (44 копейки), серебряная табакерка и сам платок. Деньги Ваня забрал.
— Хорошо бы платок и табакерку в деньги обратить побыстрей.
— Сейчас исполним. Клёст.
Клёст забрал у Ваньки табакерку с платком и исчез в толпе.
— А почему тебя зовут Камчатка? Это вроде как ткань такая?
— Да, хорошая, дорогая, льняная ткань с набивным рисунком. Я-то, Ваня, из солдатской семьи, мой тятя воевал со шведами при царе Петре и погиб под городом Выборг, — щурясь на солнце, стал объяснять Камчатка. — Я его совсем не помню, но прозвище его ношу. Смирнов я, а не Закутин, по мамкиному второму мужу. Мамка, как узнала, что отец убит, через год замуж вышла за матроса Хамовного двора. Мануфактура на Преображенке, там паруса делают. И не только паруса, но втихаря и другую ткань тоже. На продажу. И камчатую ткань. Я с малолетства на этой мануфактуре, и камчатая ткань у меня хорошо получалась. А платили там так мало, что чуть с голоду не помирали, и приходилось подворовывать. И я камчатку своровал. Один раз пронесло, а на второй попался. Избили. Я обиделся и убежал сюда, на Красную площадь, к братьям нашего сукна. Так я стал Камчаткой. А как-то раз украл в бани одежду и попался, вот сюда привели.
Камчатка кивнул направо, на застенок Сыскного приказа, что как раз напротив Константино-Еленинской башни Кремля.
— Как раз приказ сюда перевели. На допросе я возьми, да и скажи, что я матрос. А они не разобрались, что с мануфактуры, и направили меня на Балтику. А тут царь приказал узнать, соединяется наша земля с какой-то там Америкой. Царь-то помер, но царица всё одно приказала разузнать. А командиром был немец Берег, на немецком как-то не так, но похоже. Ну да, Витя Берег (Витус Беринг). Баяли, что и земля там, где-то есть таким прозванием — Камчатка. Может и есть, проверять страсть как не хотелось. Там же и пропасть можно. И какое мне дело: соединяется наша земля с Америкой или нет? И командир у них, немец этот, Берег, ох и суров. Жилистый, морда каменная, кулаки — во! Такой спуску не даст. Как в Казань пришли, сбежал я, опять в Москву пришёл.
Камчатка от воспоминаний разволновался, дёрнулся, полы зипуна разошлись, блеснула цепь. «Кистень в левом рукаве», — догадался Ванька.
— У нас в деревне Смирновы есть, — сказал Ваня, — может, мы с тобой земляки.
— Может быть, — равнодушно пожал плечами Пётр, — я не знаю, откуда тятя родом.
Вернулся Клёст, принёс выручку: два рубля и гривенник.
— Это по чём продал-то? — удивился Ваня.
— Табакерка — два рубля, платок — гривенник.
— Гривенник?
— А ты, за сколько отдавал? — спросил Камчатка.
— За алтын.
— Кому?
— Да вон той бабе в синем платке.
— А… Натаха с Вшивой горки. Ох и жадная. Такой платок новый стоит восемьдесят копеек. За восемьдесят их, конечно, не продают, копеек за тридцать. Гривенник — хорошая цена, а алтын — это уж грабёж. А табакерка, чтоб ты знал, новая стоит рублей пятнадцать или чуть более. Только она серебряная, и её нельзя продавать нигде, кроме как в серебряном ряду, а там не возьмут. Потому и два рубля всего. Ну, пойдём в кабак, чаем угостишь, если не передумал.
На Никольской улице в кабаке, сахар в чае размешали ложечками и оставили их в стаканах, чтобы все видели: с сахаром чай пьют.
Ярыги (пьяницы, забулдыги) подходили, просили браги стаканчик поднести. Камчатка цыкнул на них, отстали. Ярыжки Камчатку знали.
Здесь, в кабаке, Иван узнал подробности жизни своих новых друзей.
Максим
