номере.
– Хорошо, – последовал ответ, – принесете, тогда и поговорим.
Черт с тобой, решил я, обойдемся без вступительной части. Вернулся в гостиницу, принял душ, прочитал местную газету, где вершиной мысли были призывы преумножать богатства края, вспомнил сведенные леса на пятьдесят верст окрест и отправился обедать в гостиничный ресторан. Потом побродил по набережной, посмотрел на белые паруса яхт, отраженные в неподвижной воде, на облака, плывущие вместе с ними к неведомой цели, покормил комаров в городском парке у озера, где часть паперти набережной была обрушена в воду, а асфальтовые дорожки благополучно зарастали травой и мусором, понаблюдал за мрачными личностями, безуспешно пытающимися войти в контакт с местным вытрезвителем, дождался, когда большая стрелка на моих часах приблизится к цифре шесть, накинул еще полчаса и отправился в клуб.
Как я и ожидал, директор уже покинул свой пост в кабинете и, отужинав, благомысляще и законопослушно знакомился с прессой или взирал на экран телевизора, наращивая трудовую мозоль, а комнаткой за синими занавесками в конце библиотеки заведовала уже знакомая мне Уклейка.
Когда я вошел, ее русая головка выглядывала поверх стойки.
Я подошел и, облокотившись на потертую стойку, по которой, проведи пальцем и подцепишь пару миллионов микробов от скарлатины до проказы, заговорщически улыбнулся и получил в ответ не менее заговорщическую улыбку вчерашней старшеклассницы, у которой прямые приподнятые плечи и ровная спинка кажутся вам вершиной одухотворенности и женственности в силу вашего возраста, ибо вы уже перешагнули тот этап, когда вам по душе добротные матроны с крашеными губами и трехмесячной завивкой перегорелых волос, концы которых посечены современной химией.
– Девушка, – поинтересовался я, – мне кажется, мы с вами уже где-то встречались. Не правда ли?
– Правда, – отвечает она, и крохотные ушки ее краснеют, а ручка, которая до этого трогалась твердыми белыми зубками, кладется на стол, и она еще раз улыбается, и плечики под свитерком мягко и беззащитно вздрагивают.
– А вдруг это судьба?! А? Нет, правда?! – несу я околесицу и наблюдаю, как недоумение в ее глазах сменяется легким испугом. – Хотите, прочитаю у вас всего Спинозу и Бэкона?
В этот момент в ней есть что-то от горной козочки – любопытство и осмотрительность разом. И от того, что превалирует в тот или иной момент, по лицу ее пробегает то смущение, то несмелый интерес.
– Да ну вас... – опомнилась она.
– Дайте мне сразу три последних тома, – настаиваю я, – и, ей богу...
– И вы прочтете?
– Клянусь чем угодно... Нет, если нет Спинозы... Ну давайте что ли «Крокодил».
Ну вот она повеселела, и глазки блестят, и смущение где-то там в глубине, готовое всколыхнуться при первой же неудачной фразе.
– Вы философ? – вдруг спрашивает она без всяких шуточек, придя к такому странному заключению после моей глубокомысленной тирады. Что, должно быть, означало: «Разумеется, я вам верю насчет Спинозы и прочего... но все взрослые такие странные, когда говорят не то, что думают, а то, что думают, не говорят...»
Подбородок ее, еще по-девичьи остренький, как клювик желторотого птенца, с безупречной формой перехода в шейку, куда, должно быть, упирался не только мой взгляд, целится мне прямо в грудь.
– Отчасти, – отвечаю я где-то даже напыщенно.
Клювик совершает поворот справа налево, и я подвергаюсь разглядыванию из-под наведенных ресничек.
– Скорее... вы художник!
Вот те на!
– Почему?
– Вы тогда из магазина несли книжку. Здесь у нас такие никто не читает.
– «Саламина»? – удивляюсь я и замечаю, что из-под ее ладошки выглядывает знакомая голубая обложка.
– Я тоже купила, – сообщила она.
– И вам нравится?
– Угу...
Я поражен в самое подвздошье.
– Удивительно! Остается только позавидовать...
Конечно, она провинциалка. Конечно, когда пристают с такими вопросами, невольно покраснеешь. Конечно, она не знает, что носят девочки в портовых городах. Но свитер связан ею самой и довольно искусно, и ноготки подкрашены умело, и, слава богу, нет стандартных ужимок типа: «фи, как скучно», «что вы говорите?!» или «я сегодня свободна...», а все остальное – лишь ожидание любви и чуда. Сразу видно, что это ее первая работа, и ребята, наверное, околачиваются здесь по вечерам, а потом провожают галантно домой, и когда она идет, то ловко ставит ножку в туфельке, а отведенная в сторону ладонь навевает что-то от тоненькой балерины. И эта, еще школьная, прическа, конечно же, через год-другой изменится, стоит ей выйти замуж за какого-нибудь местного шалопая. И то робкое, что есть в душе от «Саламины», пропадет само собой, потому что муж научит другой жизни, потому что в таких городках, прежде всего, уважают рубль, потому что комбинат дымит круглосуточно и никому нет до этого никакого дела, потому что все давно поставлено с ног на голову, и не только в этом городе, потому что у всех нас такая жизнь – за небольшим исключением. Разумеется, муж будет пить. Не так много, чтобы этот факт обсуждался завсегдатаями лавочек перед подъездом дома, но не так мало, чтобы не вызвать у тебя, Уклейка, пренебрежение к мужской породе. Ты даже не будешь подозревать, что тебе просто не повезло.
Спасайся, Уклейка!
Но, может быть, я ошибаюсь?
– Знаешь что, – сказал я, – что у тебя здесь интересного?
Она сунула в ротик карандаш, обвела взглядом комнату, металлические полки с книгами и табличками, на которых было начертано: «Книга – источник знаний» и еще какие-то азбучные истины, и ответила:
– Ничего... – и пожала плечами. – Вроде ничего... разве что... – Но, вглядевшись повнимательнее в мое лицо, фыркнула: – Да ну вас. Опять вы за свое...
– Послушай, я серьезно... Вот что там, за дверью с синими шторами?
– Музей... – облегченно вздыхает она, словно я учитель, а она знает правильный ответ. – Открыть? – И я не удержался посмотреть, как она идет в своей коротенькой юбке, голенастая, стройная, справляется с упрямым замком, шагнул следом в темноту и почувствовал, что она где-то рядом стоит и шарит загорелой ладошкой по стене, чтобы найти выключатель. И был такой момент, когда я едва не совершил глупость – не получил по физиономии и не испугал взъерошенного котенка. Но потом она нашарила выключатель, щелкнула им, и я увидел прямоугольную комнату с тремя окнами и экспонатами, которые пылились на витринах под стеклами, и над одной из них прочел стыдливую фразу о перепрофилировании чего-то там во что-то другое «с учетом новых требований научно-технического прогресса» и узрел по углам чистенькие, словно бутафорские лопаты и кирки с бирочками.
Прости меня, Уклейка.
Что я искал?
Я и сам не знал. Всегда что-то остается – шрам от давнего пореза, смятая простыня или угрызения совести в старости.
А может, ничего и нет? Может, наш мир безгрешен? Идеально чист? Стерилен? Оставалось это проверить.
Я осмотрел выцветшие экспонаты и бутафорию, выставленные в комнате, которую посещали так же редко, как и картинную галерею в этом провинциальном, богом забытом городишке. Уклейка ходила по комнате и мурлыкала что-то у меня за спиной.
Наконец я увидел то, что искал – фотографию бравых ребят. На ней был запечатлен момент начала митинга, ибо изображенные отбивали себе ладони и имели вид людей, которые наконец-то завершили хлопотное дело. Все семеро стояли на трибуне, украшенной хвойными ветками (вероятно, в те годы их можно было срезать не выходя за порог дома) и кумачовым транспарантом с надписью: «Первой очереди комбината наш трудовой ритм и энтузиазм!»
Было крайне интересно, потому что мне подсунули пример циничности, вернее – тот момент, когда циничность созрела, как гнойный нарыв, и ее распирало от беловато-розовой жидкости.
Но об этом я догадался чуть позднее, а пока рассматривал фотографию.
Справа у микрофона стоял человек в глухом френче с закругленными уголками воротника, в фуражке с мягкой тульей и бумажкой в руке. Он готовился продолжать речь. Взгляд его хранил выражение пережевывания написанного. Далее следовал человек в макинтоше, чем-то однозначно смахивающий на соседа, ибо стиль одежды с глухим верхом и замершее лицо были одинаковы. Третьим стоял улыбающийся человек в костюме, белой рубашке и галстуке с перекинутым через руку плащом. Он смотрел, чуть наклонившись вперед, на оратора. Потом стоял мой отец и еще трое, и эти трое были как с агитационного плаката, – в новеньких отглаженных робах и с ленточками ударников через плечо. Фоном трибуне служили уже знакомые очертания сопок по ту сторону залива.
– Поди сюда, – позвал я Уклейку. – Знаешь, кто это?
– Это?.. – Она наклонилась и прочитала: – «Тов. Славский, директор комбината с 1950 по 1956 год, Антонов, парторг, Крымов, первый секретарь горкома партии, рабочие – Серов, Игнатов и Москвин на открытии первой очереди».
– А вот этот? – спросил я еще раз и ткнул пальцем в того, неназванного.
Человек был в свитере и пиджаке, и волосы на высоком лбу были зачесаны назад.
– Этот? Не знаю... подождите... – Она низко, исподлобья, посмотрела на меня, сравнивая изображение под стеклом с оригиналом, и глазки ее под школьной челкой были более чем серьезны. – Мне кажется... – сказала она и кивнула головой, – мне кажется, он... похож... на вас... да? – и неуверенно улыбнулась.
– Да! – сказал я, – это мой отец, – но слова не проскребли горло и не застряли где-то там, словно вы давитесь горелой коркой, потому что наступила адаптация ко лжи и я уже ничему не удивлялся, более того, я чувствовал, что обнаружу еще что-нибудь кроме фотографии и лицемерной подписи под ней, еще что-то, что подтвердит процветание в этом мире всего чего угодно, но только не здравого смысла и не честности, даже не той большой мужской честности, о которой писал Хемингуэй, а самой рядовой, простой, логической, заложенной в нас природой и искаженной теми, у власти, до того, что даже подпись под фотографией должна быть фальшивой – навсегда, навечно!
– Вот оно что... – протянула эта серьезная девочка, наивно верящая в добро и справедливость.
Боже, подумал я, ну почему мы не всеобъемлющи, почему дуракам легче.
– Я хочу знать о нем все, – сказал я.
– Тогда вам надо сюда, – сказала она опять очень серьезно и открыла еще одну дверь в комнату-аппендикс, без окон, с голой лампочкой под потолком и шкафами, забитыми папками и просто перевязанными шпагатом пачками бумаг. В углу у стены стоял пыльный канцелярский стол с лампой и даже имелся расшатанный стул.
– Не возражаешь, я посижу здесь? – спросил я.
– Разумеется... – ответила она, – сидите... – И ушла, и даже выключила в музейной комнате свет, а я сел и принялся за шкафы.
Часть документов была разложена по годам с соответствующими пометками, сделанными выцветшими чернилами или карандашом, и бумага хранила еще вмятины от пера. Иногда года вообще не было, и только по датам отдельных листочков можно было определить, к какой эпохе они относятся. Я искал, конечно же, бумаги, относящиеся ко времени работы отца. Но попутно почерпнул кое-что интересное. Капитан Сиротин направлял сроком на три месяца группу расконвоированных из пятидесяти двух человек на восьмой участок, и следовал поименный список и номер учреждения ЯП-51/9-2 и год – 1948; или докладная, где с чиновничьей простотой
