общественным туалетом для многочисленных горожан.
Поднимаюсь по лестнице. Характерный запах ударяет в ноздри. Вокруг облупленные стены с недвусмысленными надписями, выщербленные ступени, покосившиеся почтовые ящики. Взбегаю на свой этаж и останавливаюсь у окна в поисках ключей. У дверей делать это будет уже поздно, так как там царит таинственный сумрак по причине постоянно выворачиваемой кем-то лампочки. И здесь меня настигают ароматы соленой селедки. Похоже, у кого-то из соседей застолье. Славно. На ощупь нахожу скважину замка, два поворота, и я в квартире.
Орет телевизор, значит, мать дома. Снимаю ботинки, нащупываю ногами тапочки. Однако проскользнуть незамеченным не удается. Она споро семенит из своей комнаты и, поджав губы, интересуется, где это я шатался целый день. Подобное обращение не подразумевает какой-либо адекватной реакции, а служит лишь вступительной частью для бесконечной череды обвинений. Поэтому я, молча и уже не торопясь, раздеваюсь под испепеляющим взглядом и иду мыть руки. Потом разгружаю сумку.
Только у себя мне удается вздохнуть свободно. Растягиваюсь на диване, разглядывая потолок. Интересное дело, вроде бы все, как всегда. Но, прислушиваясь и всматриваясь вокруг себя, я чувствую перемены. Возникла темная дыра, откуда рвется ветер чужого пространства, и он уже завертел части нашего. Отменить сделанное нельзя, но, вероятнее всего, это и к лучшему. Нет сомнений, что человечество является чужеродным телом в данном мире, опухолью, которую можно нейтрализовать исключительно хирургическими методами. Разве нет?
На этой мысли задремываю и только через полчаса вновь открываю глаза, смотрю на циферблат будильника. Пора ужинать. Вынимаю из холодильника суп, ставлю на слабый огонь. На сильном разогревать не следует – портятся вкусовые качества блюда. Аккуратно расставляю тарелки, приборы. Тактично стучу к матери. Как обычно, она отказывается, мотивируя это тем, что есть мою поганую еду не собирается. Славно. На самом деле такое поведение идеально укладывается в условия нашего сосуществования. Минут через десять она в любом случае зайдет как бы между прочим в кухню и так уж и быть, но только один раз, поужинает. Все ее уловки мне давно знакомы. Хотя было бы действительно любопытно узнать, на что она тратит пенсию. Или куда откладывает? Иногда я задаю себе подобные вопросы. Хотя, вне зависимости от придуманных ответов, исправно покупаю, готовлю и кормлю, а пятого числа каждого месяца иду платить за коммунальные расходы. Потому что… А кому она еще нужна, кроме меня?
Наливаю суп, кладу сметану. Кефир тоже выставляю на стол – чтобы согрелся. Поудобнее пристраиваю книгу, признаться, за едой читаю всегда. И через несколько минут понимаю, что прямо над ухом громко вещает радио. Вот незадача! Так привык к нему, что даже замечаю не сразу. Поворачиваю тумблер на минимум и продолжаю есть. Между домами завывает пурга, а из маминой комнаты изредка доносятся наиболее экспрессивные выкрики политических комментаторов. Интересное сочетание, разве нет? Я уже пью кефир, когда слышится щелчок выключаемого телевизора. Сейчас надо ожидать гостей. И точно, скрип двери, шаркающие шаги. А вот и родительница. Стараясь не вслушиваться в едкие замечания, углубляюсь в книгу. Мать привстает на цыпочки и включает радио на максимум. Набор раздражителей налицо, поднимаю глаза. Она с какой-то злой радостью наблюдает за мной. Славно. Вздыхаю, мою посуду и выхожу.
Гневные реплики матери отсекаются дверью в мою комнату. Вот так мы и живем. Да. Включаю торшер, занавешиваю окно и еще с полчаса перечитываю выбранное наугад произведение. Затем беру «Харраш», чтобы просмотреть некоторые страницы. Странное дело, время от времени в нем появляются новые главы, а старые при этом никуда не пропадают, хотя визуально том не увеличивается в размерах. Такое ощущение, что на самом деле он растет вглубь. Признаться, у меня неоднократно возникали мысли, что «Харраш» существует в некотором другом измерении, и вот этот бумажный фолиант просто верхняя часть айсберга. Но что это за измерение и измерение ли вообще, сказать сложно, так как не хватает знаний по физике и математике.
Поздно. Пора ложиться, завтра снова на работу. Расправляю постель, потом стою под горячими струями воды в ванной. А затем укрываюсь теплым одеялом. Славно. Между шторами я всегда оставляю небольшую щель, чтобы перед сном была возможность увидеть звезды, а летом – тени от листьев деревьев на стене. Признаться, эти темные силуэты – странная штука, колышущаяся листва на них абсолютно реального размера, несмотря на то, что деревья и фонарь далеко от моего окна, метров сто, не меньше. Да что тень! В мире столько всего непонятного, что захватывает дух. Разве нет? Но сегодня небо покрыто тучами, поэтому я сразу смыкаю глаза, и меня немедленно затягивает круговорот цветных вихрей. Падаю, падаю и засыпаю.
Проходит день, другой, третий. Неделя. Ничего необычного не происходит, будто та черная юркая сущность не проникала к нам. Однако беспокойства нет и в помине. На самом деле, я чувствую, что все идет так, как надо. И мои ожидания не обманываются. Через месяц возникают слухи о странной болезни. Сначала мужики на работе начинают судачить не хуже иных кумушек. А затем и мать докладывает, о чем шепчутся старухи в очередях. Пока это выглядит нестрашным. Словно некие досужие вымыслы, в которых собачонке пририсовываются рога и копыта. Да, наверное, сейчас еще можно хотя бы что-то исправить, изолировав обращенных людей. Ведь их совсем мало, думаю, всего несколько особей. А вот убить их обычными способами, вероятнее всего, практически невозможно. Поэтому можно именно отделить, не уничтожить. Но до сих пор никто не насторожился, не понял опасности, грозящей всем без исключения, потому что люди не умеют принимать явления, отличающиеся от привычных и давно известных. Хомо сапиенс всегда считают, что если нечто не вмещается в их картину мира, то этого не существует вовсе. На самом деле, человечество твердолобо по самой своей природе, и это станет причиной его гибели.
Затем появляются разговоры о чертях, утаскивающих людей в ад. Соответственно, мои знакомые и знакомые моих знакомых разделяются на тех, кто придерживается версии ужасной болезни, и тех, кто считает происходящее карой небесной. Однако лично мне обращенные особи пока не встречаются, поэтому я не знаю, как относиться к ним, и держусь нейтралитета. Неизвестно, нужно ли их бояться или чувствовать омерзение. А, может быть, они ничем не отличаются от обычных людей? Признаться, меня это заботит мало. Я, как обычно, занимаюсь самообразованием, попытками усовершенствовать себя. Совершаю по возможности долгие прогулки. Ну и, конечно же, девять часов в день отнимает работа.
Но вот наконец события касаются и моего личного пространства. Пока это негромкий стук, еще не звонок. Один из моих коллег заболевает непонятной болезнью. Потом выясняется, что поражена вся его семья – дочь не ходит в школу, жена не появляется на работе. У нас начинают толковать об эпидемии. И моя мать тоже разъясняет своим приятельницам нечто подобное. Причем сама она старается реже выходить на улицу и уже не столь часто донимает меня скандалами. Более того, жалобно просит попытаться сократить число контактов, особенно избегать тех, где я чувствую неладное. Она как-то худеет, лицо сморщивается в кулачок, в глазах проскальзывает растерянность. Ведь происходящее совсем не состыковывается с ее представлением о действительности. А в моей груди вдруг шевелятся давно забытые чувства, и я советую ей вообще не выходить из дома, за исключением тех случаев, когда она идет со мной. Мать жалко смотрит из-под редких бровей и почему-то соглашается.
На следующее после этого разговора утро я, как всегда, выхожу на работу в пятнадцать минут восьмого. Еще совсем темно. Фонари горят через один, что тоже обычно. Иду, хрупая застывшей ледяной кашей, по тропинке через зеленую зону. Когда остается метров десять до улицы Советской, вдруг ощущаю затылком совсем рядом нечто жуткое. А секунду спустя на меня со страшным визгом обрушивается тяжелое тело. Успеваю осознать, что это конец. Затем слышу нечеловеческий вопль. Сзади что-то давит, выталкивая с дорожки, но я жив! Пытаюсь оглянуться и внезапно понимаю, что ору сам. Сглатываю сухой комок в горле и неожиданно легко оборачиваюсь. Боже ж ты мой! Меня до пяток пронизывает судорога страха, мелькает мысль, что надо бежать, бежать отсюда. И все это словно в страшном сне – сдвинуться с места не могу. А Оно скребет скрюченными пальцами в сантиметре от моего лица. Разинутая пасть и вытаращенные глаза - снизу вверх. Пробую отшатнуться. Бесполезно. Запах. Какой омерзительный запах. А Оно бьется, рычит в тщетных попытках добраться. И в этот момент я, в конце концов, уясняю, что Оно не может коснуться меня, как ни старается. А старается вовсю, желтой пеной исходит от усердия и нетерпения, юлой вертится. Ужасно!
Закрываю глаза, необходимо успокоиться и выровнять дыхание. Это, конечно же, преобразованное существо, бывший человек, только почему-то маленький. Карлик, что ли? Были ли в городе карлики? Так, спокойно-спокойно. Очевидно, что обращенцу я недоступен, но наблюдать это кошмарное нечто в самой непосредственной близости от себя? Нервное расстройство можно заработать. Спокойненько. Ме-едленно открываем глаза-а… Нет! Честное слово, это немыслимо! Оно никак не смирится с недоступностью добычи. Завывает. Становится на четвереньки. Копает. Опять вскакивает. Роет воздух. Доводит рычание до визга, а потом снова переходит на рычание. Визуально создание совсем небольшое, клочками покрыто шерстью, сквозь которую проглядывают остатки одежды. Какой-то рисунок в цветочек. Платье? Рубашка? Да нет, наверное, все-таки платье. Руки грязные, с ножевидными когтями, больше напоминают лапы. Ноги не обуты. Хвоста нет. Оно крутится возле меня, тряся круглой башкой с длинными прядями волос. Да. Вновь поднимает морду. Я вглядываюсь.
Боже! Что-то знакомое в искаженных чертах. Хватаюсь за горло. Что же это такое?? Как так можно? Ласково зову: «Машенька, девонька милая». Существо замирает, морда подергивается и по ней пробегает тень мучительного вспоминания и непонимания. На меня вдруг глядят глаза побитого и не знающего за что щенка. Несколько секунд мы в упор смотрим друг на друга. Затем Оно разворачивается, опускается на четвереньки и с тоскливым воем устремляется прочь.
Я сглатываю, закрываю лицо руками и только сейчас понимаю, что весь взмок. Потом медленно-медленно опускаю руки и гляжу на ладони. Пальцы трясутся мелкой дрожью. Так вот как это выглядит! Что же с обращенцем происходит дальше? Господи, а ведь скоро мне предстоит наблюдать за ними во всех стадиях превращения. Этого я уж
