точно не выдержу. Нужно иметь стальные нервы, чтобы ежеминутно видеть возле себя искаженные яростью морды и устрашающие когти.
Потираю кисти рук и еще раз провожу ими по лицу. Смотрю на часы, на работу, конечно же, опоздал. Позвонить и сказаться больным? Вполне приемлемый вариант. Но вот идти домой совершенно не хочется, а кафе в городе нет. Чувствую, как холод пробирается под воротник. Надо что-то делать, иначе замерзну. Смежаю веки, несколько раз глубоко вдыхаю морозный воздух. Слышу хруст льда под чьими-то ногами. Через мгновение меня грубо толкают, и в мой адрес звучат отборные ругательства. Славно. Открыв глаза, вижу мужчину, уже удаляющегося в сторону. Походка враскорячку, запах перегара. Отличного дня тебе, туземец.
Наконец-то мне удается сдвинуться с места. В надежде согреться шагаю быстро, почти бегом. На улице в этот час довольно много сограждан, с утра угрюмых и глядящих исподлобья. Пытаюсь на ходу упорядочить мысли. Нет сомнений, инцидент выбил меня из колеи. Обращенец не сумел достигнуть своей цели, это так. Но пережитое потрясение, видимо, сдернуло мою обычную защиту. Ведь в повседневной жизни уже давно никто не смог бы толкнуть или ударить меня. А сейчас я опустошен и подавлен. И с таким ощущением оставаться вне дома совершенно точно нельзя. Вновь разворачиваюсь и в обход леска тороплюсь обратно.
Добираюсь без происшествий. Мать встречает меня удивленным возгласом, едва не роняя кастрюльку с водой. Успокаиваю ее, как могу, и сразу же звоню на работу, говоря, что беру отгул. Потом долго стою под душем, стараясь согреться. До красноты растираюсь полотенцем, надеваю теплые носки и свитер. Под бодрые реплики радио по поводу угрозы простатита варю кофе, вытаскиваю из шкафчика печенье и сервирую стол. Налив чай, ко мне присоединяется мама. Сидим с ней, беседуем о том, о сем. Затем мою посуду и, ставя чашки на полку, напоминаю, что одной на улицу выходить ни в коем случае не следует. Она ворчит, смешно теребя жиденький узелок волос на голове, и уходит к себе.
Закрываю дверь, расправляю постель и забираюсь в ее уютное тепло. Однозначно, выжил я только благодаря «Харрашу». Однако теперь и мне известно, что переживает тот, кто подвергается нападению перевертыша. На самом деле, это жутко и по моральным нормам отвратительно. Хотя, вероятно, по-другому нельзя. Люди вполне заслужили подобное обхождение. Разве нет? Пусть хотя бы перед смертью они узнают, что чувствуют убиваемые и замучиваемые ими животные, деревья, растения. Да. Но с каждым днем число обращенцев будет увеличиваться. И выдержать многократные нападения я не смогу чисто психологически. Или все-таки привыкну? А если это просто расплата за содеянное? Похоже, придется поискать ответ в «Харраше». Но, боже мой, во что превратилась Машенька, двенадцатилетняя дочь моего коллеги! Наверное, самое страшное, когда обращение детей совершают ближайшие родственники. Мерзко. Гадко. Чудовищно!
Глубже закутываюсь в одеяло, вожусь, устраиваясь удобнее. Какой пасмурный день, низкие тучи давят на стекло окна, будто закупоривают его. И сон витает совсем рядом, уже смыкает мои веки. Да. С другой стороны, выросла бы девочка Машенька и стала похожей на своих родителей – через день пьяного, едко пахнущего потом отца и громкоголосую вульгарную мать, пышно трясущую телесами от смеха или негодования. Так же, как они, она каждый день пила бы пиво или водку, в худшем случае – кололась в подворотне или у реки. Так же материлась, хамила, ненавидела тех, кто отличается от нее самой, и имела бы девственно чистые мозги, не отягощенные ни одной сложной мыслью. И варварски калечила деревья, разжигала костры, непрерывно гадила вокруг себя, не удосуживаясь убрать, вытаптывала траву, издевалась над животными. И умерла бы лет в сорок пять, если не раньше, от перепоя, передоза или болезней, вызванных неумеренным потреблением спиртного, сигарет и мужиков. Так, может быть, все вполне закономерно? А? Я зеваю и незаметно проваливаюсь в сон.
Просыпаюсь поздно, около четырех. Бодрости и сил, конечно же, добавилось, но вылезать все равно не хочется. Тишина. Только часы стучат, отсчитывая секунды. Надо пообедать, а затем заняться делами – посмотреть «Харраш», сходить за продуктами и приготовить какое-нибудь блюдо. Ладно, встаю. Потягиваюсь, надеваю домашнюю одежду – обязательно теплые носки – и выхожу в кухню. Мама тут, похоже, похозяйничала немного, видимо, уже поела. На обед у нас предполагались макароны с сыром и консервированными помидорами. Вернее, это я готовил на ужин, но сейчас придется делать перегруппировку. Так, ставим кастрюльку на маленький огонь. А вот помидоры, наверное, лучше оставить для супа. Хотя нет, пару штук все-таки возьму. Наливаю в чайник воду, зажигаю газ. Когда готово, не спеша обедаю, потом мою посуду, вытираю со стола.
За окнами уже стемнело. И пора бы сделать ревизию продуктов. Морковка и свекла в наличии, а вот картошки и сметаны мало. Понятно. У матери еще и хлеба совсем не осталось. Над головой что-то с грохотом падает, слышатся приглушенные вопли. Признаться, это не нападение своры обращенцев, как можно было бы решить, а самые обыкновенные пьяные разбирательства соседа со своей женой. Видимо, сегодня у него выходной, вот и надрался, как зверюга. Завтра бедная Зина точно будет сверкать синяком под глазом и разбитой скулой.
Закрываю свою дверь, достаю «Харраш». Пролистывая знакомые страницы, натыкаюсь на новые абзацы. «Харраш» вновь не оставляет меня в одиночестве, он поддерживает и дает надежду. Теперь я знаю, как защититься от перевертышей. А надежда – это не пустые обещания. Повода сомневаться в искренности друга у меня нет. Глажу переплет и убираю книгу.
Что там на градуснике? Минус пятнадцать. А снега почти нет. Ледяная катушка. Славно. Придется постараться, чтобы не упасть. Стучу к матери узнать, не требуется ли ей чего-нибудь особенного. Она дремлет в кресле, клюя носом. Старый журнал съехал с колен. Услышав вопрос, мама оживляется и предлагает пойти со мной. Но я отговариваю ее, ведь очень скользко и темно. Обещаю погулять с ней в субботу днем. Потом одеваюсь, натягиваю шапку, проверяю ключи и выхожу, запирая дверь.
С верхней площадки слышатся бодрые напевы «Ля-ля, ля-ля, тра-на-на». Затем стук рухнувшего тела. Я поднимаю голову. По лестнице вниз на четвереньках довольно удачно продвигается верхний сосед Гриша. Стараясь держать марку, он делает попытки подняться с колен, но безуспешно. Веселое мычание тем не менее не прерывается ни на минуту. Видимо, у Гриши есть поводы для радости. Славно. Киваю и тоже начинаю спускаться. Он снова старается встать, но валится уже окончательно. Вероятнее всего до завтра, пока немного не протрезвеет.
На улице ветер, нескончаемо дующий со всех сторон. Рваные тучи быстро скользят по небу, то открывая, то закрывая луну. Я ежусь и направляюсь в ближайший магазин. Выбранное время не совсем удачно, сограждане толпами возвращаются с работы, поэтому небольшое помещение буквально набито людьми. В овощной отдел приходится продираться через толпу, зато там свободнее. Покупаю картошку, яблоки. Потом стою очередь за сметаной и сыром. В первом отделе выбираю хлеб. Изрядно помятый протискиваюсь на свежий воздух. Тяжелая авоська бьет по ноге. И уличная собачонка так и крутится возле. Но, не учуяв мясного духа, отстает. Ветер подталкивает в спину, плюет снежной пылью. Признаться, мне часто кажется, что это живое веселое существо, которое иногда не прочь попроказничать. И я желаю ему удачи.
Дома переодеваюсь, мою руки и приступаю к приготовлению овощного супа. Вскоре по кухне плывут аппетитные запахи, привлекающие сюда маму. Она заходит узнать, что будет на ужин, да так и остается. Между делом я в очередной раз выслушиваю излюбленные воспоминания. Где нужно, смеюсь, где нужно, сочувствую. А тут и похлебка готова. Разливаю ее по тарелкам, нарезаю хлеб, вытаскиваю сметану и приглашаю маму к столу.
Наверное, этот вечер был последним спокойным отрезком времени. Далее события развиваются по нарастающей. Начинает пропадать все больше и больше людей. Они исчезают целыми семьями, этажами, подъездами. А с наступлением темноты становится небезопасным находиться вне дома. Но наше основное предприятие до сих пор функционирует, хотя и с перебоями. И я по-прежнему хожу на работу. Зачем, трудно сказать. Ведь деньги можно достать в любой пустующей квартире. Даже если там еще находится обращенец, напасть на меня он не посмеет. Как показывают наблюдения, достигнув полного превращения, перевертыши сами покидают свои жилища и почти ничем не напоминают человека. Насколько я понимаю, эти существа, как правило, сбиваются в стаи и живут в заброшенных зданиях или подвалах. Охотиться предпочитают с наступлением сумерек.
Наконец и администрация города приходит в сознание после летаргического сна. Закрываются школы, детские сады. Вводится патрулирование улиц. Ходят слухи об облавах, которые милиция проводит на территории давно остановленного завода. Но на самом деле по-прежнему никто не осознает размера проблемы. Люди считают, что обращенцев можно убить или хотя бы изолировать. И не понимают, что совсем скоро в городе не останется ни одного живого человека, вне зависимости от того, были ли попытки уничтожить варгов.
Так течет наша жизнь. Вскоре я перестаю посещать работу ввиду абсолютной бессмысленности данного занятия. Начинается настоящая зима, снежная и холодная. И я почти каждый день надолго ухожу в лес на лыжах. Ветвистое царство дарит покой и ощущение особенной ясности сознания. Лечу по проложенной мною лыжне и чувствую себя птицей. Весело насвистывает ветер, качает пушистыми лапами елей. А под ноги легко ложатся километр за километром. С таких прогулок я возвращаюсь обновленным, словно и во мне идет некая перестройка. Но, в отличие от тех чудовищ, я становлюсь лучше.
А сегодня мне встречается рысь. Она мягко спрыгивает откуда-то сверху прямо передо мной и застывает в нерешительности, глядя лучистыми желтыми глазами. Я резко торможу и от этого едва не падаю. Мы стоим, рассматривая друг друга, наверное, минут десять. Затем зверь делает шаг ко мне… И трется ушастой головой о мое бедро! Запустить пальцы в густую шерсть я не решаюсь. И секундой позже жалею об этом. Ведь его уже нет. Будто и не было. Да, это как знак, как способ дать мне понять, что все идет правильно. Разве нет?
Когда появляюсь дома, весь в снегу, разгоряченный и радостный, никто меня не встречает, а квартира выглядит как-то особенно уныло. Это так, но я переодеваюсь, принимаю душ, ем и только тогда понимаю, что меня что-то тревожит. А где же мама? Ее нигде не слышно. Да и на улице слишком темно для прогулок. Ахаю и кидаюсь в прихожую.
