Импровизатор из Поволжья

неофициальный статус. В Москве вы можете найти меня на Арбате, глазеющем на изыски местной богемы, или в подвальчике самодеятельного театра, в частном музее… в общем, там, где совершенно неожиданно можно открыть для себя непризнанную пока знаменитость. Понимаете, я не Крез, на аукционы лондонские не езжу, но, тем не менее – где начиналась карьера каждого признанного мастера кисти?
Правильно, именно на таких неформальных выставках.
А вот этого москвича-художника мне пришлось уламывать очень долго, и знаете, чем я его взял? Раз современник – должен же изображённый на портрете хотя бы раз в жизни увидеть себя, пройдясь пешком; не в Москву же ему ехать?
  Тут есть где выставить полотна - у меня договор с местной галереей, так что милости прошу ко мне, по четвергам я постараюсь принимать, и теперь уже здесь!..

Когда хозяйская группа отошла от картины, Виктор разглядел героя портрета...
  Да, не Семён приехал к нему, а он к Семёну…
  Мистика… мистика какая-то!
Оставшись один в зале, вдруг с удивлением для себя обнаружил, что упрямые серые глаза настигают его повсюду, в какой бы угол он не забился.
  Нет, не только талант художника тому причиной, тут сложнее; есть в этом человеке такое, что уже и художники с него портреты пишут… как он там, в своей избушке, ведь три года почти прошло, и забылось всё уже почти!
Заехать, что ли к нему? Недалеко же… а удобно ли?
  Может, с художника того... с Москвы начать?
  Вот воспитывался на чистейшем материализме, а тут такое совпадение, поневоле в судьбу уверуешь. Логика случая, конечно же, имеется, но теперь уж точно для себя ясно – раз случилась вторая встреча – случится и третья, а на третий раз… окончательно решится – будем порознь, или вместе?
Но сейчас так помыслить – он мне нужен больше, чем я ему, и тут никаких доказательств не нужно, ясно и без доказательств!
                -   -   -
  Возвращался в Москву Виктор поездом, наверное, первый раз за последние двадцать лет. Путешествие растянулось почти на сутки – дом Генриха был вдалеке от железной дороги… вот она, Россия необъятная, сколько ещё всего строить нужно, сколько кругом дела! Да и городок свой родной также вдалеке от железки, одно название, что на Волге стоит, да до навигации речной ещё месяца три! Такси до областного центра – четыре почти часа в дороге; хорошо, что в буран не попали, недавно все дороги позаносило, как хвастал таксист, а прямых поездов с ближайшей узловой станции нет… роскошь такая ни к чему местным линиям - по столицам разъезжать!
  В кармане лежали адрес и телефоны столичного художника, автора портрета Семёна, адрес галереи, где портрет впервые был выставлен; подготовиться надо серьёзно, тут кавалерийским наскоком не взять, тут и расчёт не поможет, надо, надо влезть в шкуру Семёна, и сообщество богемное ему поможет… должно помочь, теперь он не отступит, отступать некуда – дело чести!
  Утро встретило скорый видами привычных подмосковных елей, чёрно-белым гребешком выстроившихся в ряд, городками пока ещё дальнего Подмосковья, очередями столпившихся машин у железнодорожных переездов… Вот переезды эти, сколько времени отнимают в дороге, сколько в Подмосковье из-за них пробок… за сто пятьдесят километров до Москвы пробки...
  А тоннели – с односторонним движением под ними, разбиты до крайности, наледи никто не сбивает… или не умеют сбивать? И почему именно на переездах, на мостах, в тоннелях сильнее разбиваются дороги, неужели никому до этого дела нет? Идёт дорога как дорога, чуть хуже, чуть лучше, вдруг – мост… переезд… тоннель… перекрёсток – и всё, готовься к неприятностям.
А чинят как… да вот, промелькнуло – асфальт – в снег, в чёрные лужи… молодцы, ребята!
Эх, Россия, по дорогам твоим узнаю тебя, откуда бы и куда бы ни ехал...

  (*Prosit - в данном контексте - на здоровье! (нем.))


 Глава 21. Отец Никодим

- Павел Никодимович, так договорились: как на сходе порешили, так и начнём. Тут если от посёлка версты две взять в сторону Большой Пади, так там выделенная властями делянка под рубку леса на дома, вот нашему семейству и поможешь. Да и тебе пора обживаться, для себя лес облюбуешь… а кедры такие, обухом в мороз чуть тронешь… звон по душе, что твой благовест московский!
  А годика так через три, как выстоятся срубы, довезём и поставим в неделю.
  Чужак согласно кивнул.
  «Посмотрим, посмотрим… уж тут, кажется, пригодился… так почему бы и не жить… как-нибудь?
Тебе-то что с а м о м у  н а д о ?»
  Ничего особенного так и не дождавшись от Ваньки в своё время, он пытался сосредоточиться на мелочах, пытался тренировать свою память. Соседям было и невдомёк, что человек, выживший не в самый подходящий для выживания случай, с неистребимым упорством займётся, по их мнению, чушью.
Его заставали за бормотанием над какой-то книжкой, которая тогда же и обнаружилась при нём в заимке: книжка да парашют, в который он и был завёрнут, как древний грек… да мало ли что можно ожидать от пришлого, мало ли блаженных скитается по белу свету?
Простые, в сущности люди, они жили тем, что давала им природа, и не требовали от судьбы большего. Лишь отец Никодим изредка поглядывал на крестника, будто пытаясь что-то прочесть в его упрямых глазах… да что глаза, раскроют разве то, что на душе?
  Иногда пытался разговорить странного человека… мол, раз крест есть, так на исповедь, пожалуй, что стороной обходишь крёстного своего?
Но… на всё нужно время, случай, чтобы так пригласить, без обиды, как на само собой разумеющееся, как по самому пустяковому, но необходимому делу.
Дьякон подошёл к лампаде, вгляделся в образа, развешанные в углу. Некоторые от порчи закрывались стеклом, и потому казались многим гостям ещё более древними, сильными, ценными…
От одного из стёкол отразился белесый лик подошедшего…
  Совсем поседел отец Никодим, как лунь сделался, а ведь каким был ещё каких¬ нибудь тридцать лет назад!
Чёрные, как смоль, ниспадающие волосы… строгий бас во время службы… а взор?
Никто не выдерживал его взгляда, и всем казалось… знает всё, знает такое, да не говорит… кайтесь сами, кайтесь, грешники, во грехах своих, иначе обмолвлюсь ненароком… во всеуслышание… как бы худа не было!
  Но паства уже не та, исчез страх, а со страхом и вера может уйти, и что тогда он, нужно ли его слово тогда?
Не стало огня в человеках, того огня, с которым горы движут… а ведь было же время… И вот кажется пришлый появился в срок, да надолго ли хватит его авторитета и с пришлым?
И не спится теперь отцу Никодиму, ночь глубокая, из окошка когда ещё рассветом потянет…
Так нет же, изыди, сомнение… опять лукавый под локоть толкает, не добьёшься своего, не будет по-твоему… укрепи, Боже, веру твою в недостойном тебя!
  До первых петухов ещё думать и думать, да спасибо, даёт ещё Господь думать о грехах своих. Негоже паству наставлять, когда тяжесть на душе.
Было время, отец Никодим вериги носил, месяцами не снимая, после того, как тайно, однажды в городе, посетил выставку современных мастеров художественной фотографии…
  НЮ… это ещё что такое?

  Из первого же зала выскочил, как ошпаренный…
Но силён дьявол, добрался до него во сне ночью… Сходили с фотографий в рамках нагие женщины адской красоты и соблазна, и не достало силы им противиться, забылись все молитвы, забылось всё, что он знал, забыл, кто он и где, а они манили его за собой, и он шёл, как завороженный, и даже летел, приподнявшись над землёй, за ними…
  Ох, не к добру вспомнилось, не к добру…
Возможно ли вести за собой паству, коли сам пал, и нет наставника рядом, кто бы помог в вере укрепиться, кто бы отогнал мысли нечестивые о той выставке, да наставил его на служение светлое? С годами приходит и прозрение, и видно так было угодно небесам, чтобы знал человек: не должно прозябать в покое, покой надо заслужить, чтобы предстать перед Творцом в конце пути земного достойным прощения. Нет света без тьмы кромешной, и так должно быть и в жизни земной, должны быть вершины и пропасти, взлёты и падения, соблазны и покаяние… Очищение тоже надо заслужить, только тогда Его время придёт для тебя, когда ты сам будешь достойным очищения светлого, когда укрепишься сознанием своим жертвовать, жить в миру ради Него…
  Думай, человек, думай о жизни своей, о жизни ближних своих, укрепляйся сам и укрепляй веру православных, кто рядом с тобой, кто слабее тебя…
  Под утро лишь смежил веки священник, смежил на полчаса, чтобы встать окрепшим с зарёй для служения русским людям, русской земле, русской вере…
  А ещё через полчаса огромное малиновое солнце величаво выплыло из дымки над тайгой, и поплыл сизый туман за скованным льдом ручьём, и потянулись первые, тонкие и серые пока дымы над посёлком.
  Из небольшой, стоявшей несколько особняком избушки, вышел кряжистый, бородатый человек, поднял голову к разливающейся над лесом заре.
  Может быть, и не было ничего?
  Тут, в таёжной глуши, вдалеке от больших дорог и больших городов, важнее и значительнее становится каждый человек, ибо его дело, его жизнь – на виду у всех, таких же самостоятельных, открытых душой людей. Их простые и незаметные на первый взгляд судьбы связаны воедино в одну судьбу маленького селения, и если одному будет туго – его не бросят наедине с бедой… разве это возможно? Ударит его беда по тебе, ударит обязательно, и больнее, больнее во сто крат, если не поможешь соседу. И это естественно, естественнее и быть не может… как можно не перевязать самому себе рану при случайном порезе, или не поправить упряжь, если конь твой всё косит и косит глазом, или отказаться выйти на постройку дома для новой, молодой семьи?
  Да руки сами попросят топор, и если «там» - это работа, порой тяжкая, долгая, то здесь – праздник! Праздник, потому что на виду у своих родных и знакомых, и тешишь себя удалью и сноровкой в деле, и смотришь – а как напарник твой - неужели лучше тебя управляется с инструментом? А старики, что они скажут? А дитя твоё – что толку говорить: он, сын, должен сам видеть, видеть и учиться труду, быть достойным своего отца… что ты завтра ему скажешь, какими глазами станешь смотреть в его наивные, верящие пока ещё всему и всем, глаза? Праздник – потому что работаешь не за деньги, не за приз, не за благодарности, а за нечто более важное, чем деньги, более важное, чем все в мире призы, более важное, чем все самые горячие благодарности на свете. Работаешь за то, чему и нет названия, нет пока названия этому!
  Бородач не спеша прошёлся к небольшой поленнице дров, с вечера вынесенной из дровяника, смёл рукавицей снежок, под утро выпавший, достал из-за пояса топор, и… через пять минут поленницы не стало.
  Славно, ах как славно начинается утро!
Вид всплывающего солнца над тайгой, где высоченные кедры, словно усмехаясь над елями, возвышаются местами строгими башнями… следы на свежевыпавшей пороше… синеющие, длинные тени от ближних берёз, иглами впившиеся в снежную белизну пустого луга…
  Что у него осталось от прошлого? Кусок шёлковой парашютной ткани? Так охотники разобрали для своих охотничьих целей… Рубцы на память от прошлой жизни? Кому они нужны, здесь, среди таких же охотников и таёжных профессиональных бродяг? У каждого из них такие же рубцы… от медведя, от упавшего нечаянно