Импровизатор из Поволжья

стандартной схеме в течение переговоров обсуждался формат и частота проверок строительства, согласовывались формы отчётности и сроки сдачи работ, а сегодня пожелал участвовать сам создатель Фонда, и потому переговоры грозили затянуться. Создатель, или Хозяин, как за глаза его называло ближнее окружение, не был специалистом в области строительства, и потому приходилось настраивать свою команду на терпение, на умение преподносить прописные строительные истины очередному важному заказчику как нечто серьёзное и значительное.
Почти всё было согласовано в группах на техническом уровне, предстояло разобрать финансовую сторону дела, но на всякий случай Виктор приглашал на такие встречи двух-трёх универсалов-экспертов во главе со своим главным инженером.
  Несмотря на бытующее мнение, что глава Фонда – чудак, любитель задавать острые, провоцирующие вопросы, встреча закончилась вполне миролюбиво и даже с некоторым оттенком добродушия.
Включив после встречи мобильник и просмотрев всю почту, Виктор наткнулся на сообщение от Семёна. Простой звонок, не дождавшийся ответа, электроника зафиксировала как не отвеченный вызов.
  Сколько лет уже прошло? Четыре года? Больше?
В сторону время, не это главное…
                -    -    -
- И когда тебя ждать?
- Не знаю, Вить. Но мать плоха, и я подумал, что из Москвы проще организовать поиски пропавшего человека, чем из нашей тьмутаракани. Если возможно, конечно, и если захочешь взяться. Шансов мало, но если найдётся отец, мать сможет выпутаться, так в клинике сказали…
                -    -    -
- Дело случая. Наш народ работящий, бывает и такое, и у нас костоправ есть, но тут костоправом не обойтись. По всем понятиям, столб жизни, позвоночник то есть, тебе прищемило, а попутно могло и ещё что. Ты, главное, не шевелись, довезём до города, а там… Повезло ещё, что зима, дорога есть, везучий ты человек, Павел Никодимыч!
  Рассуждая, отец Никодим чутко прислушивался, изредка поглядывая по сторонам. Лошадка шустро рысила, время от времени оглядываясь на хозяина, как бы понимая, что дело нешуточное. Двести вёрст по глухой тайге, провожатых нет, охотники все при делах, нет лишних людей зимой в посёлке! Поверху соломенной подстилки – дерюга, на дерюге – промасленная тряпка, на тряпке – четыре охотничьих ружья, взведённых как положено…
  Дьякон вспоминал, как вставал человек на ноги, тянулся к работе; сначала по часу, по два, а потом... нужным сделался чужак в посёлке, очень нужным человеком! Всего-то три года и прошло, а как развернулся! И ведь сам пришёл, сам предложил ему, отцу Никодиму, храм перестроить. Не подвело чутьё отца Никодима… то ли ещё было!
  И воссиял храм, заблестел по-новому.
Кто косился попервоначалу – издалека стал шапку ломать… А сколько пришлый пятистенков уже сложил?
  Эх, люди!
А к печному делу откуда сноровка? Всего одну поставил со стариком Ермолаем… одну! – а потом сам стал выбирать себе помощников.
Если бы не случай с сорвавшимся бревном…
  И вот теперь отец Никодим собственноручно правит своей лошадкой, и в сене под тулупом лежит дорогой ему человек, и лежит не просто, лежит, подвязанный к жердине, чтобы не дай Бог ничего не сместилось у него в дороге. И чудится ему, что и не Павел это вовсе, а сам Христос, и что не к жердине он привязан, а распят на кресте. Недаром в неблизкий путь весь посёлок вышел провожать, и с каждого двора нанесли и припасов съестных, и дерюги застелить, а кто ружьём, кто тулупом, кто чем помог. Стар уже отец Никодим, стар, но жилист… не становись на дороге ни человек лихой, ни зверь; и непогоду одолеет, и с пути не собьётся…
                -      -      -
  Большие окна областной клиники постепенно наполнялись светом – сибирское солнце всходило медленно. Главврачу уже доложили о необычном больном, по слухам, подобранном лет двадцать назад в тайге староверами. Рентгеновские снимки доказали показанность к операциям на позвоночнике, но если бы только позвоночник… И теперь предстоял разговор с удивительным гостем… так, на всякий случай, мало ли что… уведомить родственников, или что ещё…
  Известнейший на весь край хирург, исследуя пациента, не давал гарантий на стопроцентный счастливый исход, и к тому же имел своё, особое мнение, отличное от большинства. Или делать в условиях областной клиники все операции, готовясь к самому худшему, или немедля отправить в Москву, где шансов на удачный исход было несравненно больше.
  При потерпевшем обнаружилась только книжка с физическими опытами, очевидно, выкранная им у какого-то школьного физического кружка, и больше ничего, ни денег, ни документов.
Но вот о том, что человека прятали староверы, разговор предстоял особый и с кем следует, и туда уже было доложено. Правда, поп, привезший его в клинику, как-то хитро и быстро исчез, сославшись на срочные и важные какие-то свои духовные дела, так что выяснять, кто таков, откуда, было не у кого. Всё, что возможно, записали со слов самого неизвестного, назвавшегося Павлом Никодимовичем. Фамилия отсутствовала.
  Следователь обещал за неделю добраться до всех баз пропавших без вести в стране лет двадцать назад, но успех не гарантировал. Да и смущала рана в плече, явно походившая на затянувшееся пулевое ранение… откуда оно? Уж не из бежавших ли из мест не столь отдалённых, не преступник ли?..
Последний консилиум всё же принёс свои плоды – авторитетнейший хирург настоял на транспортировке удивительного пациента в Москву.

Глава 24. Эпилог. От автора

  Последнее, что было известно автору, читатель уже знает, но однажды в один из осенних московских будней мой хороший знакомый Виктор (ну, вам он также знаком!) сообщил мне, что ввиду чрезвычайных обстоятельств ему удалось воплотить на время свою мечту – заполучить в Москву героя нашей повести.
Надо сказать, что и сама повесть была написана по воспоминаниям Виктора. Сталкиваясь с ним несколько раз по работе в последний год, я не упускал из виду необычного человека, живо интересуясь его судьбой, и получал самые свежие комментарии по этому поводу. Для связности повествования всё же пришлось использовать некоторые более поздние данные, изложенные в первых главах, что-то домысливать и самому. Большую помощь в этом деле оказал следователь небольшого поволжского городка, которому удалось приостановить сбыт раритетов, представляющих музейную ценность, и упечь куда следует доморощенного воротилу районного масштаба, но это случилось много позже.
  Но - ближе к делу.
Как-то в осенний, слякотный выходной я был приглашён Виктором в некую самодеятельную галерею под интригующим названием «Античная школа», размещавшуюся в подвале одного из сталинских домов Москвы на Ленинском проспекте, о которой читатель уже имеет некоторое представление. Мероприятие вёл хозяин галереи, или Павел Второй, как за глаза его величали некоторые личности из местной богемы. Тут же присутствовали и мои заочные знакомые по повести.
Собрание началось необычно: хозяин галереи со сцены представил невысокого человека средних лет в качестве ведущего вечера и старейшую свою знакомую Светлану Степановну всему почтенному собранию, предложив ей в его обществе поделиться воспоминаниями о её Москве, о Большом театре, об известных москвичах, поклонниках её балетного таланта.
  Светлана Степановна, как мне показалось, была польщена такой честью выступить перед собравшимися, не обратив вначале и тени внимания на какого-то провинциала рядом с собой. Правда, она обладала даром удерживать внимание собравшихся. Речь её лилась свободно и до поры безмятежно. Провинциал будто бы и не проявлял должного интереса к рассказчице, только иногда, для поддержки выступающей, задавал некоторые уточняющие вопросы личного характера, которые, впрочем, были самыми обычными и безобидными, помогая Светлане Степановне краткими репликами не терять связи с залом.
  Заранее предупредив меня о неординарности личности нашего героя, Виктор начисто отбил интерес выслушивать саму Светлану Степановну, и потому я невинно занимался разбором дел в своём мобильнике. Прошло, наверное, минут пятнадцать, как я краем уха уловил вопрос Семёна (таково было имя ведущего-оппонента известной в прошлом балерины):
- Светлана Степановна, так вот вы упомянули о своей собаке, которая живёт в вашей квартире, вы её называли Джеком. Мне как-то непонятно: она вас охраняет?
- Молодой человек, она – мой друг, член семьи, хотя получается, что семья очень маленькая, я и мой ротвейлер.
- Порода, достойная уважения.
- Да, собака крупная, и, хотя я с нею специально не занималась, но чужого может напугать своим видом, и не только видом.
- Так как же вы её называете другом, а держите в наморднике? Вот у меня дома, в Поволжье, тоже есть один друг, кот Васька, живёт с нами в прихожей, но он пользуется полной свободой. Когда захочет – уйдёт, а захочет – вернётся, и я его считаю также членом нашей семьи. А по характеру – чистый лев! Охотник, каких мало. Даже птицам от него достаётся. Но и представить себе не могу, если бы мне пришлось на своего друга и члена семьи надевать ошейник, или намордник. У меня почему-то ассоциации возникают... странные... друзей в ошейниках держать... непонятно как-то. А если представить себе, что среди друзей у меня ещё и люди попадаются...
  Я забросил свои дела, и уже с неподдельным интересом наблюдал за событиями, разворачивающимися на сцене у рояля со сломанной ножкой. Зал тоже заметно повеселел. Между тем Семён как-то наивно развёл руки, и в полной, как мне показалось, растерянности, попросил присутствующих в зале назвать своих друзей, особо подчеркнув, среди членов своих семей, кого они привели на эту встречу в каких-нибудь там ошейниках-намордниках, так как он близорук и сегодня забыл свои очки.
  Зал рассмеялся, а бывшая балерина даже как-то прогнулась от неожиданности всем станом, что сразу стало ясно - Большой и Светлана Степановна - это навсегда.
  Манеру Семёна говорить с людьми я бы назвал как доверитель-ную. Да ещё отметил бы, что собой он напоминал человека, которого можно встретить на самой обычной московской улице, и у которого можно было бы узнать, как пройти, скажем, на Патриаршьи, и который снабдил бы вас точнейшими сведениями, да ещё, пожалуй, и проводил бы, и рассказал бы об этом историческом месте... в общем, повёл бы себя с вами, как самый настоящий москвич, искренний и простодушный.
  Во время замечательных диалогов бывшей балерины и нашего героя зал не раз всхлипывал аплодисментами, но чаще - неожиданным хохотом, до того были непредсказуемы метафоры и удивительно-наивная манера вести беседу ведущим. Он будто чувствовал зал, иногда делая свою собеседницу то явным противником зрителей, то меняясь с нею положением в разговоре ролями.
  В перерыве я не спускал с него глаз, отметив по часам, что тот почти всё время перерыва провёл за чайным столиком в обществе очень похожего на себя человека с тростью, только много старше его, очевидно, родственника. Но тут мои наблюдения нарушил какой-то неизвестный мне зритель (я его приметил сидевшим в первом ряду), и как-то отрывисто-чётко произнёс:
- Я вижу, вы глаз не сводите с этого человека! А ведь у меня имеется его портрет... Да,