Импровизатор из Поволжья

оно людям уже полтора столетия.
  И вот… что-то случилось… уж не повредилась ли умом Устинья? Чужие в тайге не ходят, да и что таиться летом в лесной избе? Летом в заимке кроме сушёных трав, ягод да грибов богатств не сыскать. Определённо чужой затаился… но к чему?
Опять же: летом в тайге боятся некого, зверь человечьего духа остерегается, обходит.
Уж не озорство ли какое, уж не с большой ли земли гости припожаловали… да к чему в тайге тёток пугать? Пока пробирались лесными тропами, многое передумал Фома Аверьянович, многое. Лихих людей тайга не терпит. Однажды поведал ему отец покойный, Аверьян, незадолго до смерти своей, как тёмные людишки выследили его от города до погоста, да пробрались в молельню, скрали реликвию, Псалтирь, старославянским писаный.
  Поздно спохватились старообрядцы, но есть Бог на свете, защитил от лихих людей. Погоня привела в самые волчьи места, не спасли лихоимцев ни ружья, ни кони, и костей не осталось от злодеев, остатки от полушубков только нашлись, в прах разорванные, да упряжь, да возок опрокинутый, а святая книга себя защитила, целёхонькая нашлась в опрокинутом возке. Но то зимой было, а летом через болота не каждый полезет гостеваться, тут вертолёт нужен… лихим людям начальство вертолёт не доверит…
                -    -    -
  Человек в белом потерял счёт дням, но, не смотря на это, верил, что ему удастся вывернуться из передряги… найдена избушка – уже хорошо… сколько он уже бродил по тайге…
… надо вспомнить, вспомнить самое важное – Кто он… зачем он здесь?..
… золотодобытчику потребовалась его одежда, а ему оставил парашют… к чему парашют в этой глуши, что тут было?..
… а мороз уже не чувствуется… спать хочется, спать…
… сколько он уже идёт?..
… ни документов, ни одежды…
… кто он, зачем он здесь?..
… ведь ничего дурного не сделал – получил пулю в плечо, чуть бы выше…
… хорошо, живым остался… хорошо, нашёл кочевье… нет, люди кочевья его нашли…
... а ведь ушёл от них, и собаки след не взяли… или взяли?.. или отделаться от него хотели?..
… парка преет… или у него жар?..
… собачий лай… опять собаки… неужели шли за ним, медленно, тупо… его боятся?..
                -    -    -
- Устинья, без тебя не обойтись… человек, обычный человек… поспособствуй травами-настоями… ну какой он монах!..
                -    -    -
- Садись, Фома Аверьянович, разговор долгий будет... Заходил я к лекарке – не наш человек; странный, странный… праздношатающийся, верно.
В прошлом году, если упомнишь, так меня два месяца не было, по нашим нуждам в Москве довелось побывать, со знающими людьми беседы вести. И ты мне поверь: много бездельников в Москве я повидал, очень много. В переходах подземных под ногами валялись, зачуханные, грязные… лицо одного запомнил – как живой передо мной! И не то чтобы просил чего у меня, нет, даже не это… так, глазами меня провожал, как прощался навеки, и я будто и не я вовсе, а именно тот, кто его, бродягу, на путь наставить сможет… а мне некогда, мне дорога другая.
  Оглянулся только, но вот почувствовал его – нет в нём силы, утонул, пропал человек в бессилии своём, и нужна ему соломина, но нет её, нет, потому что я эту соломину на его глазах же и сжёг, забавы ради, да покуражился ещё… терпишь и это? Терпи, ещё не то будет!
  Так вот гость наш его живо напомнил… что делать-то с ним будем? Бумаг при нём никаких нету, да и мычит только, говорить не волен. Беды с ним не наживём, часом?
- В силу он за неделю не войдёт, а там Алексия приставим к нему в помощь Устинье, не обеднеем работником. Поживёт с нами до морозов – может, что и прояснится, в город свезём.
Креста на нём нет, ни нашего, ни никонианского, а нам такие не нужны. Человек без веры – разрушитель, дай ему только волю. Не хочу думать о нём такое, но думается - не за себя болею. А если и случилась беда с человеком – пусть Бог нас наставит и рассудит.
  Поживём – увидим…

(* «хылить» - «маять» проигравшего)
(** игра в чижа - http://atmanovskiekulachki.ru/index.php/distsipliny)
(*** чердак)

Глава 18. Как теряют и как обретают имена

  Мы редко задумываемся над своим именем; назвали и назвали родители, или по какому-то поводу в честь какого-нибудь святого или родственника, а иногда и вообще…
Ну вот нравится имя, да и словосочетание будет красивое – Александр Васильевич там… как Суворов почти… звучно, или даже более того - элегантно…
  Вспоминая историю вопроса с детства, не могу не остановиться на некоторых сочинениях Фенимора Купера и иных, подобных ему авторов, писавших «про индейцев», а уж там настоящие имена соплеменникам давались лишь после того, как человек зарекомендует себя всесторонне, чтобы уж наверняка имя соответствовало его характеру.
  Другое дело – прозвище, приобретённое ребёнком в кругу своих сверстников-одногодков. Иногда прозвище живёт недолго, иногда сопровождает своего хозяина до последней черты. И дело даже не в уважении к имени-прозвищу, не в его несоответствиях качествам человека. В русской среде иногда только прозвища чётко и надолго вписывались в биографию личности.
  Ляпнул невзначай какой-нибудь прохожий нечто, пошутил мимоходом, а подслушавший слово озорник возьми и повтори… и как приклеенное будет сопровождать тебя твоё прозвище всю жизнь! Очень часто такие характерные определения соответствуют историзму местной действительности. Например, переведенному ученику из одной школы в другую даётся такое: «новенький». Некоторое время он терпит – против фактов не поспоришь! – но проходит неделя, месяц, а прозвище всё указывает ему его место в обществе.
  Об этом раздумывал высокий худощавый человек, сидевший на завалинке и гревшийся под скупым сибирским сентябрьским солнцем. Человек держал в руках липовую плашку и резак, но делал свою работу как бы механически. В глазах его читалась сосредоточенная растерянность, он будто силился что-то вспомнить, но никак не мог этого сделать.
От занятия его отвлёк возглас мальчишки:
- Чужак, а ты что на этот раз вырезать будешь?
  Чужак... точно, кратко, ёмко. Как выстрелом. Так что же с памятью, друзья мои… к т о я?!
- Пора качать мёд пришла, вот, деревянный половник гондоблю*, а почему деревянный - не ведаешь?
- Так то ж каждая малявка знает: вкус медяный железом испортить можно. У нас в семье полста ульев, с малых лет присматриваюсь, помогаю…
- Подожди, с малых лет... да что за год тебе идёт?
- Десятый, положим.
- И зачем вам столько, не съесть же самим…
- Продаём на сторону, без денег ружейного припаса не завести, а не будет того припаса, отец без работы будет всю зиму, ни одного хвоста не добудет. Зимой в посёлке делать нечего, а в тайге – самые дела охотникам. В удачливый день до дюжины белок добывал, росомаха попадалась, а то и соболь. Да по нынешнему времени соболь редок стал…
Ванька (а это был он), даже как-то натуженно, будто с великих трудов, крякнул, видимо, памятуя об отцовском кряхтенье, стараясь выглядеть перед чужим взрослым мужчиной как можно солиднее. Затем подобрался ближе и подсел к чужаку на завалинку, свесив ноги.
- Ты, сказывали в посёлке, себя не помнишь, ни имени не знаешь, ни откуда родом, ни как в наши края забрёл?
- Иван, я очнулся у берега речки с бечёвой, обмотанной по правую руку, с разбитой в кровь головой. Бродил в тайге уж и не помню, сколько, набрёл на одного, да тот нехорошим человеком оказался, жадным и трусливым. Я так понял, что забрался в его владения, он меня раньше заметил, чем я его. Вначале всё будто хорошо сложилось - приютил в палатке, угостил ухой на ночь. Он куда-то уходил в день, приказывал мне дожидаться его, возвращался к ночи, да однажды я его не послушал, проследил до ручья, там и выведал случайно его интерес. Таких называют чёрными старателями, золотодобытчиками.
  А вот возвращаться пришлось вместе, и я был в качестве арестованного. Он на прощание мне так заявил: мол, греха на душу брать не буду, живи; отнял мою одежду, а взамен – парашют… Знаешь, что такое парашют? Подумал, повезло ещё, да повезло не совсем – тюкнуло пулей в левое плечо, когда я чуть ли не скрылся от него, только потом звук выстрела услыхал… метко стреляют одинокие охотники! До заимки еле дошёл, и опять мне повезло – след человечий по пороше узрел на тропе. Остальное уже неинтересно.
- А как тебе имя давали у нас? У отца Никодима разве что выпытаешь… кыш, пострел… только и слышишь!
- Тут, Вань, история особая. Ваш отец Никодим - человек учёный, и придумал мне новое имя. Нашли меня в заимке 21 октября, и по календарю дали на выбор несколько имён. Я понять не мог, что за имя для себя взять, так вот отец Никодим и выбрал. Ты, говорит, судя по рукам, по судьбе, по смертям, что над тобой летали, ближе всего к апостолу Павлу стоишь, и посему быть тебе Павлом. Да смотри, не возгордись, человек, и, может быть, ты и крещён, но крестить я тебя буду, и нареку тебя Павлом.
И вот в лютый мороз прошлым декабрём окрестил меня, заставив трижды погрузиться в холодную воду. Нашёл же для такого дела где-то дубовую бочку, натопил загодя из снега воды… лезь, дармоед, да смотри, не захлебнись от счастья… таким именем тебя нарекаю!
Теперь ты - просто Павел, а отчество и фамилия – бог простит, сие для Бога необязательно, а людям – и подавно ни к чему, уж раз так случилось…
  Я что заметил – хороший народ у вас в посёлке, да и сметливый… настоящие русские люди! Как ты думаешь, кто даёт людям имена?
- Ясное дело, батюшка да матушка, да крёстные помогают выбрать…
- А мне кто-то из ваших и отчество дал, да вот кто – не знаю, и теперь я посредством вашего отца Никодима сделался вдруг Павлом Никодимовичем. Когда первый раз окликнули – не поверил своим ушам, да пришлось поучение выслушать от одного старика вашего, да ещё и поблагодарить за это. А то что же получается – Павел да Павел, как мальчишка, несерьёзно как-то!
- Знамо, несерьёзно. Меня, батя, если пустяк какой, так Ванькой кличет, а что по делу – так уже Иван, а если что уж очень серьёзно – так Иван Фомич… стра-а-а-ашно даже делается; страшно, что будто я – взрослый совсем, и если после такого дела что подведу – то спрос с меня совсем другой будет, не такой, как с Ваньки, но уже как с Ивана Фомича.
- Так вот, Иван Фомич, а ведь у меня к тебе дело большущее. Мне вспомнить надо себя, и тут без твоих услуг не обойтись. Для начала порасспроси, кого знаешь, но только тех, кто добром сможет ответить. Всё, до аза расспроси: как я к вам попал, какие слова говорил, если и говорил, да и чем меня тётка Устинья отпаивала. А то Алексия не разговоришь: он, наверное, молчуном родился, а тётка Устинья сердится, как расспрашивать её начинаю… мол, моё дело слушаться да верить в хорошее. А ведь я знать хочу!
- А зачем тебе знать?
- До того, как я к вам попал, у меня же дело какое-то своё было, родственники должны быть у меня. Я же пропал, исчез, значит, горе им принёс, и это меня мучит. Вот, скажем, если у тебя в тайге отец пропадёт, каково тебе будет?
- Он и так пропадает зимой каждый год по месяцу, а то и по два, если зверь сам в руки идёт, и мать причитает каждую зиму – опять отец твой пропал… видно, никак не настреляется, душегуб!
  Я её вразумляю, что у зверей души не бывает, а она мне – почём знаешь? В нашем роду попов не водилось!
- Да, трудно тебе приходится, но уж ты её прости. Она ведь - женщина, пусть думает, что права, пусть!
- А чем ты у