Юрий Михайлович спокойно выслушал ученика - и даже и лицом не поменялся, продолжая ласково и по-отечески улыбаться по обыкновению. Дымя сигаретою, он лишь сказал ему тогда озорно, что это, дескать, его личное дело - выстраивать свою судьбу по внутренним лекалам и зову сердечному, - и чинить препятствий, разумеется, он ему здесь не станет. Зачем? Главное, добавил он, смеясь, чтобы не разочароваться потом, не попасть впросак и не пойти на попятную. А так - думай, мол, дружок дорогой, ищи себя, везде попробуй и испытай, определись и встань твёрдо на ноги. Кто тебя здесь осудит и кто против пойдёт? Он, Свирежев Юрий Михайлович, этого делать не станет точно. Ведь на то, дескать, и дадены человеку молодые вольные годы - чтобы в жизни правильно сориентироваться и определиться. А на что же ещё?… Вообще же, главным свирежевским девизом в труде и в быту были простые, но верные до боли слова: учёным можешь ты не быть, но Человеком быть обязан. Ему он и нас учил, и сам всегда твёрдо следовал.
Открывшего же ему душу парня он после этого перестал заданиями нагружать, от курсовых и диплома полностью освободил, от иной-какой мутотени: дипломом у того студента-отказника стала ранняя неопубликованная работа самого Юрия Михайловича, перелопаченная чуть-чуть и адаптированная. А также он ставил ему автоматом зачёты по всем обязательным спецкурсам, не принимая у него их, не мучая человека придирками. Со стороны мне даже казалось порой, что он того паренька ещё больше зауважал - после такого его признания и откровения, больше похожих на исповедь.
Да и самому мне, рабу Божьему Александру, Учитель несколько раз реально помог, горой за меня вступился, от больших неприятностей и хлопот избавил, - но про то я писать не стану, уж извините. Это - глубоко личное, не показное, что касалось лишь нас двоих. И пусть оно так и останется между нами. Господь-Вседержитель, надеюсь, про это всё знает и помнит, и кому надо и сколько надо воздаст. А это - главное…
8
Мы, студенты, очень любили своего Учителя - без кривляния и лукавства про то скажу! С удовольствием с ним всегда встречались и общались на факультете, без нервозности и напряга ездили к нему в лабораторию на улицу Вавилова, не страшились экзамены ему сдавать, получать зачёты. Потому что он по натуре был ЛИБЕРАЛ, не по названию, и был человеколюбив и нежен до крайности - никогда никого не валил на экзаменах, не третировал, подозрительностью не унижал, двоек принципиально не ставил, не напрягал утомительными пересдачами и потерей стипендий: это было для него табу, нонсенс. Он нас, своих студентов, любил и ценил, и очень дорожил нами.
До сих пор очень хорошо помню и внутренне умиляюсь от такой, например, показательной и характерной картины, как в перерывах каких-нибудь семинаров или спецкурсов мы высыпали гурьбой в коридор вслед за ним, и густо облепляли Юрия Михайловича со всех сторон - как пчёлы улей! Чтобы постоять и послушать его 10-15 минут, широко рот разинувши, лишний раз пообщаться с ним, получить от того общения заряд бодрости и доброты, и немалое для себя удовольствие.
И он, наш любимый Учитель и Друг, вместо того, чтобы отдыхать в тишине, сосредотачиваться и набираться сил перед следующим выступлением, выстраивать мысленно план, стоял и забавлял нас, прилипчивых студентов, рассказами из собственной жизни. Про свои зарубежные поездки, в основном, про хвалёные Америку и Европу, куда он уже и тогда, в конце 1970-х годов, часто ездил по долгу службы, которые хорошо знал. Но и не только про это.
Так вот, я хочу с полной ответственностью заявить, что не помню второго такого преподавателя на факультете, за кем бы студенты ходили толпой - как цыплятки за курицей; с кем бы общались как с равным себе, почти как с родным отцом; от кого, как от святого угодника, внутреннее сияние в мiр исходило. Обычно мехматовские доценты и профессора, надменные и угрюмые по преимуществу, отгораживались от нас, докучных и надоедливых подопечных, плотной стеной. И в силу возраста пожилого, как правило, и в силу характера и привычек. Бывало, отчитают-отбарабанят своё товарищи, положенное по программе, хватают в руки портфель - и стремглав уносятся прочь: только их пятки по коридорам сверкают. Поминайте их потом всех как звали, “пишите письма”, как говорится, и ждите новых встреч… И только с Юрием Михайловичем одним такого пренебрежения и отчуждения не наблюдалось: я не помню про то, не видел…
Часть пятая: Послеуниверситетская жизнь. Перестройка. Ельцинское лихолетье и план переброски рек
1
В начале июня 1980 года, на пару-тройку недель раньше положенного, мы, пятеро выпускников-математиков, учеников Свирежева, собрались в последний раз в кабинете у Юрия Михайловича в его лаборатории экологии, чтобы “обмыть” дипломы и по-доброму проститься с Учителем, за всё поблагодарить его, адресами и телефонами обменяться, крепкими рукопожатиями. Спортивная олимпиада тогда должна была проходить в Москве в июле и августе-месяце, если кто ещё помнит про то, не забыл за давностью времени. И нас, иногородних студентов московских вузов, выкидывали из общаг и города раньше срока - чтобы освобождали места уже прибывавшим спортсменам и гостям столицы. А главное - чтобы не создавали лишних забот, хлопот и проблем городским чиновникам и работникам правопорядка, у которых и без того голова шла кругом и трещали нервы от напряжения.
Этим “преждевременным выкидышем-абортом” (которому предшествовали многочисленные мотания в течение года по ремонтировавшимся “зонам” Главного здания МГУ) руководители города и страны скомкали нам, выпускникам, трогательное расставание друг с другом, сократили последние в родном Университете дни, внесли определённую нервозность и сумятицу в распорядок жизни, и без того унылую и мрачно-тягостную последний семестр. Я, например, свой кожаный и почти-что новый портфель в общаге кому-то на память второпях оставил на антресолях жилой комнаты зоны “Ж”, битком набитый личными фотографиями и ценными книгами, письмами от родных, находясь всю весну и начало лета в жутком болезненном угаре, в прострации. А вспомнил о пропаже только дома уже - и расстроился сильно за потерянные книги и за портфель, мне, счастливому студенту-первокурснику, подаренный батюшкой осенью 1975 года; купленный, к слову, в ГУМе за большие деньги... И все мы, иногородние мехматовцы-выпускники, были тогда не в себе: было грустно и тягостно на душе от грядущей неизвестности и одиночества. Да и покидать ставшие уже родными университетские стены, надёжно защищавшие нас от бед и проблем в течение долгого времени, и вливаться в самостоятельную трудовую жизнь было нам, по правде сказать, страшновато…
Но я тогда и представить-предположить не мог, что та июньская моя тоска станет началом, прелюдией большой ТОСКИ, какую я на протяжении многих лет по окончании МГУ испытывал, как-то сразу потерявшись в новой самостоятельной жизни и осиротев без прежних задушевных товарищей и атмосферы Главного здания, где жил и учился пять лет, был без-конечно счастлив. И женился я достаточно поздно, поздно обзавёлся семьёй и женой, которая и стала мне единственным другом по сути все послеуниверситетские годы, и сейчас остаётся таковой. Ведь на работе в оборонном столичном НИИ, куда я после мехмата распределился и где отработал в итоге более 20 лет, друзей-единомышленников и едино-чувственников я себе так и не завёл: не нашлось подходящих. Лишь завистники-сослуживцы крутились рядом, вечно просившие помощи, пронырливые сотрудники и блатные коллеги, у которых часто и нормального образования-то не было за плечами, мыслишки крохотной в голове, стремления к чему-то возвышенному и прекрасному, и моё исключительно-деловое общение с которыми оканчивалось сразу же за проходной…
Поэтому-то, оставшись один-одинёшенек в душевном или сердечном плане, я смертельно затосковал - и принялся то и дело мотаться в Университет, что за прошедшие 5 лет обучения стал для меня, повторю, вторым родным домом, по остроте впечатлений и теплоте не уступавший уже и отчему, тульскому дому. Там я часами разгуливал по этажам и коридорам Главного здания, подолгу просиживал в аудиториях и читалках в окружении молодых студентов - предавался сладким воспоминаниям, успокаивался и душу свою лечил, не находившую нигде приюта.
Там же, в общаге, я встречался и с бывшими товарищами-однокурсниками, что остались на факультете - продолжать учёбу в аспирантуре; регулярно пьянствовал с ними, грустил и трепался часами, былую жизнь вспоминал: возвращал этим делом молодость. Они ведь тоже все тосковали по прошлому, по исчезнувшим вдруг подружкам и друзьям, ибо продолжать утомительную учёбу далее мало кто из наших сокурсников захотел - профессиональными математиками в будущем становиться, кабинетными сидельцами-теоретиками. Оттого-то их, аспирантов, прежние закадычные приятели-корешки кто куда поразъехались-разбрелись по России, бросили их в Университете одних - в обнимку со скучными формулами и теоремами… Вот мы и пьянствовали и балагурили всякий раз, собираясь вместе, - заливали вином и водкой образовавшиеся дыры в душе, ища в тех пьянках-гулянках отдохновение и спасение…
2
Несколько самостоятельных взрослых лет я не только по университетским годам и друзьям тосковал, по ушедшей безвозвратно молодости, - но и по своему Учителю, Юрию Михайловичу Свирежеву, разумеется. Встречаться и пьянствовать с ним раз в неделю, как с теми же аспирантами, я, понятное дело, не мог: мне это и не по чину было бы, и не по возрасту. Поэтому я и терпел, и звонил к нему раз в полгода сначала с просьбой встретиться и поговорить, а потом и вовсе раз в год - не желал собою ему досаждать, отрывать от мыслей и дел насущных.
[justify]И он мне не отказал ни разу, охотно к себе на Вавилова приглашал. Из чего я могу теперь заключить, что и я ему чем-то был памятен и дорог, и