Итак, проникновение завершилось успехом и информация, горячая как радиоактивный слиток, уже была его добычей. Отправив криптовознаграждение своей сплочённой команде незнакомцев, он удовлетворённо заурчал, будто большой кот. Теперь оставалось исчезнуть, оставив лишь улыбку и, обеспечив сохранность добычи, извлечь из неё максимальную выгоду. Он не представлял как и кому Кирилл это продаст, но тот не раз уже воплощал невозможное.
Ингмар взял прохладный телефон, собрал его, вставив карту, аккумулятор и, нажав пару кнопок, прислонил к уху, представляя как гудки настойчиво и монотонно стучатся в другой такой же аппарат на другом конце мира:
- Кирилл? Приветствую. Нужно встретиться, и кое-что обсудить…цена заказа изменилась … Да, где обычно… - Ингмар откинулся в кресле, плотно зажав в ладони флэшку.
α
Внезапный раскат грома почти обездвижил доктора Альфреда Шимански. Гром без предваряющей его молнии. Испугаться он толком не успел, только плотнее поджал ноги и наклонил голову к коленям, словно в готовящемся к аварийной посадке самолете.
Летать ему приходилось лишь единожды, и о самом полёте картины памяти были отрывочными, будто до сих пор покрытыми туманом, поглотившем аэропорт в то пасмурное утро. Помнил только, как неожиданно пол исчез, и он стал проваливаться вниз, потеряв ощущение собственного веса, крепко ухватившись за руку социального инспектора, сопровождающего маленького Альфи к двоюродной бездетной тётке, пожелавшей приютить его и оплатившей этот перелёт. Ещё помнил как пахли свежестью одеяла, которые раздавали пассажирам стройные улыбчивые стюардессы, и как он, укутавшись в его мягкость, уснул, и спал беспокойным поверхностным сном, пока не почувствовал запах жасмина (это он позже узнал что так пахнет жасмин), и открыв глаза не увидел склонившуюся над ним девушку в униформе, которая мягко, но настойчиво будила его, положив свою нежную теплую руку на плечо, и хотела, чтобы Альфред пристегнулся. Как он мог отказать такой благоухающей леди? Не от того ли все его женщины потом имели ослепительную улыбку, мягкий голос и пахли как тропические цветы?
Он почти не помнил, как оказался на этой скрипучей кровати, застланной сшитым из разноцветных лоскутов, видавшим виды одеялом. Запах виски из початой бутылки смешивался с вонью волглого старого дерева и грязных носков, отбивая желание думать о будущем, даже если бы речь шла всего лишь о следующем часе.
Сняв этот номер в одноэтажном захолустном придорожном отеле, гнившим где-то посреди дождя, внезапно обрушившегося на его многострадальный путь к краю мира, он думал лишь том, что поменял одиночество вязкого движения, на одиночество безвольного ожидания. Промокший до нитки, доктор сидел, застыв посреди большой кровати, подтянув под себя ноги, и смотрел сквозь блестящие и безразличные струи в холодную пасть ночи. Вздрогнув и выйдя из оцепенения, он поставил пару бутылок на облезлую прикроватную тумбу и, сдирая с себя мокрую одежду, покачиваясь, побрёл было в уборную. Но джинсы упорно сопротивлялись, змеями обвивая ноги, не желая оказаться утром лишь влажной бесформенной облезшей кожей на полу, и заставили его запутаться в них и упасть. Боль мгновенно отрезвила его и он, наконец, доблестно отбившись от джинсов, встал и, прочно ухватившись за бутылку как за мировую ось, нормализовав своё положение в пространстве и, заодно, порог болевого восприятия, тут же с жадностью припав к ней, как Ромул к волчице, осушил. Потом справив в неё же малую нужду, Шимански вдруг осознал, что сильно замерз и, стащив с постели изрядно попользованное, но всё ещё плотное одеяло, он медленно, но основательно, почти с наслаждением, укутался в него. Полегчало.
Свет замигал и погас. Он двинулся вперед, нелепо выставив вперед руки с судорожно растопыренными пальцами и, натолкнувшись коленями на край кровати, забрался на неё.
Вспышка молнии, несколько раз мигнув кратким пунктиром, осветила номер, поменяв соотношения теней и углов, наметив вычурные формы из ломаных линий в пику текучему тёмному хаосу, струящемуся по широкому окну. Доктор, съежившись, ждал раската грома, но его всё не было. Зато дождь полил, удвоив силу, с жутким змеиным шипением, вспениваясь на черном асфальте, выстукивая морзянкой послание по гулкой крыше и узкому металлическому подоконнику. «Тебе конец, Шимански» - слышалось ему, бесконечно повторяясь.
Как-то, заночевав в стогу сена на окраине поля, маленький Альфред, в силу возраста, ещё не умел тогда предсказывать грозу и дождь по приметам. Молния ударила в одинокое дерево метрах в пятидесяти от его убежища. Он видел это, хоть и мельком, но всё равно вспышка ещё долго мельтешила у него перед глазами. Дерево загорелось, мальчик испугался, что следующая молния ударит теперь в стог, где он затаился. И вот тогда пришёл гром – всепоглощающий, подбрасывающий реальность, страшный в своём гневе, доходящий до самых глубин всего. Он ударил с оттяжкой по ушам, потрясши душу мальчика, разворошив ночные кошмары, долго преследовавшие Альфи, и он побежал что было мочи под проливным дождём неведомо куда, забыв в мокром стогу все свои пожитки.
Теперь он снова бежал сломя голову, бежал ото всех, от мира, от себя… Бежал так долго, насколько хватило сил, пока из тьмы не выплыл этот памятник человеческому страданию, которому он решил сдаться.
Но гром заблудился где-то и дорогу к отелю, в котором затаился доктор в своём бессильном ожидании, найти так и не смог. Может его, как и Альфреда, сбили с толку нелепые придорожные указатели, выполненные в форме дурацких початков кукурузы, подсолнухов или украшенные плохо нарисованными колосьями пшеницы (что за инфантильный идиот это придумал? Он так и не узнал, что это был местный мэр). А может грому тоже бывало не по себе от мысли кто он? И от того, что он делает с людьми. Раньше доктору казалось, что он пугает всех вокруг с удовольствием, с залихватской осатанелой удалью, отдаваясь во всех сумеречных пустующих закутках домов. Но последнее время в его басовитых раскатах слышалась печаль и обреченность. Грому не хотелось этого больше, он жаждал другой судьбы, но перекроить её, сойти с уготованной колеи он был не в силах. Мы все остаёмся теми, кто мы есть. Хотя иногда уже готовы поверить в то, что это не так.
Шимански отрыл новую бутылку и хлебнул, надеясь, что разливающееся внутри тепло изгонит промозглое омерзение, хандру и вырвет его из объятий саднящих воспоминаний. За окном было светлее, чем в номере, призрачно светящиеся дождевые канаты опутывали его номер, удерживая в нем, не давая продолжить свое, давно уже избранное паломничество, ведая, что в этот раз ему оно не удастся.
До доктора внезапно дошло, что свечение снаружи создают фары его внедорожника, которые он забыл погасить и, что если он не сделает над собой героического усилия и не выключит их, то и поутру, даже если дождь закончится, не сможет уехать, так как разрядится аккумулятор. Но это означало, что ему нужно вновь выйти в ночь под ледяной дождь, снова вымокнуть и опять трястись, постепенно согреваясь и вливая в себя виски. За окном становилось всё более мерзко – мелкими пикирующими светлыми точками пробрасывал снег. Шимански, с усталым вздохом и неизбежными сквернословиями, принялся натягивать на себя до тошноты отвратительные мокрые липнувшие джинсы, словно запихивая ноги в дохлую скользкую рыбину…
Сквозь сон доктор ощущал солнечный утренний покой, нежный туман, окутавший отель и тишину, изредка нарушаемую звуками с эффектом Допплера от проезжающих по трассе автомобилей, минующих его куцее придорожное убежище. Вопреки давешнему хотелось жить. Судя по вкусу во рту пока он спал, в номере побывала стая кошек – нагадила и ушла восвояси. Этих мохнатых тварей Иржи ненавидел с детства, и они отвечали ему взаимностью, подкарауливая момент, когда он напивался и уже не мог им противостоять.
Шимански заставил себя подняться и даже приоткрыть глаза, затекшие слизью со слипшимися ресницами. Пока он яростно тер их, понял, что если он не хочет наблевать в постель, то ему срочно нужно в клозет.
Добежать не удалось. Про бег здесь вообще упомянуто неправомочно, лишь из жалости. Скажем, попытка рывка была безуспешной и унизительной. Унижение предстояло отмыть. Но позже. Он опять провалился в спасительный сон.
Доктора как всегда мучала совесть. Сначала она глубокой занозой ныла оттого, что владея тайной, он не может её открыть миру – такую нужду он ощущал. Потом, когда он уже почти поддался соблазну организовать утечку информации, она грызла его за задуманное им предательство, да и осознание, что его быстро вычислят, тоже давило на его было возникший порыв.
Ну что же, пусть эта информация ждёт более решительного человека, который не побоится поделиться ею с миром, а дотоле пусть остаётся в самом защищенном месте правительственной секретной службы, являя собой образчик самой величественной мистификации прошлого века.
Всё было и сложно и просто. Шимански с причмокиванием вспоминал, как впервые разобрался в хитросплетениях секретного архива и с потрясением узнал об инопланетных технологиях, попавших в руки Штатам ещё в конце 40-х. А в конце 60-х, усилиями малой и, конечно, сверхсекретной, группы ученых реализовали телепорт и отправили технику на Луну, которая установила флаг и уголковые отражатели, привезла четыреста килограммов грунта, выполнила фото- и видеосъемки. Людей посредством телепорта отправить не получилось – барьер могли преодолеть только неодушевленные предметы, а живые существа при его пересечении становились именно ими, поэтому кадры с космонавтами пришлось высокотехнологично ваять на Земле, привлекая строго ограниченный круг скоропостижно исчезнувших впоследствии лиц.
[justify] Повторить эксперимент с телепортом, к удивлению задействованных в проекте людей, также не получилось – ни тогда, ни сейчас. Причин не мог понять никто, хотя они добросовестно воспроизводили его и со всей точностью, и с возможными изменениями. А такие перспективы открывались – и доставка боеголовок в любую точку, и диверсии, и разведывательная аппаратура в любом месте. Это был мат всей оппозиции (да и союзникам) в один ход. Но все было бесполезно. У некоторых, с особо развитым воображением, появлялись мысли о контроле примененных технологий извне. Быть может, старший галактический брат присматривал за нами, чтобы не дать совершить очередную подростковую глупость? Такая себе отмена незапланированного прогрессорства. Люди,