Я встретил ее на автовокзале в Махачкале. Одетая во все темное, она сидела на скамейке, сгорбившись и опустив голову. Низко повязанная черная шаль закрывала ее щеки и почти всю верхнюю часть лица, резко оттеняя матовую белизну кожи. Рядом, на скамейке, лежал пухлый синий пакет с полустершимся рисунком.
Когда я попросил разрешения присесть на скамейку, она подняла голову, молча посмотрела на меня и отвернулась. Она не узнала меня, но я узнал ее. Эти глаза я узнал бы среди тысячи других, — передо мной сидела Марьям из нашего горного аула.
Лет двадцать тому назад она вместе с мужем Магомедом переселилась в Махачкалу и с тех пор я ее не видел. Но, тем не менее, узнал сразу. Да и мудрено было мне не узнать ее — ведь она была всего лишь на несколько лет старше меня.
Когда-то все мальчишки нашего аула были влюблены в нее. Марьям слыла первой красавицей в нашей долине, не один джигит отдал бы жизнь за танец с ней. А как она пела! Стены аульского клуба не могли сдержать силу и страсть ее серебряного голоса — казалось, что он вмещает в себя всё — и громады окрестных гор, и говор ручейков, и нежный бархат альпийских лугов…
С той поры, в какие бы дали ни заносила меня судьба, мои воспоминания о далекой родине всегда освещались светом красоты той Марьям, рождая неодолимую тоску по родному аулу, по счастливому детству.
Я так и не осмелился сесть на скамейку рядом с этой женщиной. Я не был достоин горя и страданий Марьям, своим благополучием я предал ее.
Как же это случилось, думал я, стоя рядом с бывшей односельчанкой. Как всё это могло случиться с нами всеми?
Моя собственная судьба сложилась так, как сложилась. Окончив школу, я уехал из аула, потом учился и долгие годы жил далеко от родных гор. Много событий произошло за это время — и малых, и больших, изменивших ход истории. Как говорит один мой ученый друг, контуры многих новых явлений сегодня уже, более или менее, определились, но вихревые токи внутри того, что родилось на наших глазах, еще очень не скоро обретут устойчивый вектор движения. Я согласен с ним: да, эти политические вихри еще не утихомирились. Круша устоявшийся быт, они затянули в орбиту своего вращения, словно в воронку, судьбы и отдельных людей, и целых народов. Особенно разрушительное социальное торнадо прошло по моей родине — Кавказу. И все эти годы я, находясь вдали от родных и близких мне мест и людей, душой и сердцем был внутри этого торнадо, вместе с ними.
Я знал и о том, что случилось с Марьям…
В тридцать лет оставшись вдовой, — после гибели мужа в страшной автокатастрофе, — она смогла перемочь настигшее ее горе, пересилить свое отчаяние — и весь жар своего молодого сердца, всю нежность своей недолюбившей души перенесла на единственный плод недолгого супружества, дочку Аминат. Та, в лучах всепроникающей, всепрощающей материнской любви, росла и хорошела, подобно цветку в оранжерее, оберегаемая от всех невзгод сиротства.
Аминат легко поступила в университет в Махачкале. Училась с жадной радостью, открывая для себя новые горизонты. Марьям не могла нарадоваться на дочь. Тогда и начало оттаивать сердце молодой матери, раскрываясь навстречу радостям жизни, как поздний цветок под лучами ласкового осеннего солнца. Но недолго светила ей надежда. Постепенно Аминат начала душевно отдаляться от матери. Чутким сердцем Марьям сразу уловила перемены в дочери.
Вначале это выражалось в едва заметном, на посторонний взгляд, охлаждении Аминат к повседневным домашним делам. Она пыталась скрывать это охлаждение за излишней щепетильностью в поддержании чистоты и порядка в квартире, — но материнское сердце чуяло фальшь. Дочь на глазах становилась какой-то чрезмерно суетливой, находила всевозможные поводы, чтобы только не оставаться с матерью наедине. В условиях городской квартиры, где жили всего два человека, мать и дочь, это плохо удавалось. И постепенно Аминат перестала притворяться занятой делами. Она всё больше времени проводила одна, в своей комнате.
Полгода Марьям делала вид, что ничего не замечает — ни в поведении дочери, ни в ее меняющемся гардеробе, где стали преобладать элементы традиционной мусульманской одежды. Мать опасалась, что трещинка, которая появилась в отношениях между нею и дочерью, превратится в пропасть, перешагнуть которую будет невозможно.
Неизвестно, сколько еще продолжалось бы это молчаливое отчуждение, если бы однажды, в самом конце зимы, Аминат сама не вызвалась на откровенность.
Всё происходило на кухне, за скромным ужином. Аминат долго ковырялась вилкой в тарелке и вдруг неожиданно, словно бросившись вниз со скалы, сказала:
— Мама, ты уже не молода. И надо бы тебе, наверное, подумать об Аллахе. Вреда это тебе не принесет, а душе стало бы легче — ты избавилась бы от своего вечного одиночества. Мне стыдно перед людьми, что ты одеваешься не по возрасту и не совершаешь намаза. Хочешь, я научу тебя намазу, это совсем не сложно…
Последние слова дочь произнесла воодушевленно, с надеждой в голосе.
Сначала Марьям растерялась. Ведь такое было в ее жизни впервые — чтобы дочь критиковала ее.
Помолчав и взяв себя в руки, она ответила:
— Аминат, доченька, я давно замечаю в тебе перемены. Не решалась говорить с тобой об этом, надеялась, что ты сама во всем разберешься. Да видно, опоздала я, упустила время, когда нужно было с тобой поговорить. Но уж если ты сама начала этот разговор, то вот что скажу тебе. Сколько я себя помню, я не совершила ни одного поступка, за который мне было бы стыдно перед Аллахом и перед людьми. Мой Аллах — в моей душе и только перед Ним я отвечу за свою жизнь и свои дела. Тысячу намазов я совершаю за день в своей душе, и мне незачем это показывать людям…
— Видишь, мама, какая гордыня сидит в тебе, — перебила Аминат. — Значит, я была права, начиная этот разговор…
— Что ты знаешь о гордыне, — воскликнула мать, — что ты понимаешь? Закрыв тело хиджабом, ты думаешь, что отгородилась от грязи жизни? Ты ослепла, хиджаб закрыл тебе глаза на всё! А я после смерти твоего отца закрыла хиджабом свою душу, чтобы людское злословие не коснулось ее — и, через нее, не отравило твою жизнь!
Марьям воздела к небу дрожащие руки:
— За что Ты отнимаешь у меня последнее, что я тебе сделала? Нет в Тебе милосердия! Нет!..
Истерически зарыдав, она упала головой на стол.
Аминат бросила вилку, порывисто поднялась и вышла из кухни. Раздался звук резко захлопнувшейся двери и щелчок замка. В доме наступила тишина, изредка прерываемая судорожными всхлипываниями матери.
Лежа в постели, Марьям долго не могла уснуть. Ворочаясь с боку на бок, она мысленно ругала себя за то, что дала волю эмоциям, не нашла более спокойных и убедительных слов и интонаций в разговоре с дочерью. Сейчас, в темноте, наедине с собой, мать находила, как ей казалось, те слова, которые, выскажи она их дочери, непременно нашли бы отклик в душе Аминат. И одновременно каким-то глубинным чутьем Марьям осознавала, что время уже упущено, что она не заметила, пропустила тот момент, когда слова еще могли удержать ее дочь, не дать ей скатиться в болото самообмана.
Темное отчаяние душило Марьям. Потом ему на смену приходила робкая надежда, что дочь сама все поймет, что в их маленькой семье восстановится полное доверие и взаимопонимание, как это было в прежние, счастливые времена.
Под утро она забылась тяжелым, не приносящим отдыха, сном. Ей снилось, что она, еще маленькая, играет на берегу ручья: срывает красно-синие, сладкие на вкус, цветки медуницы и пускает вниз по ручью, словно кораблики. Цветки доплывают до водоворота около большого камня, ныряют в воду и больше уже не появляются. Потом она искала зеркальце, которое уронила у ручья — и никак не могла найти. Всюду сияли блики солнца, слепили глаза, а когда она наклонялась к воде — исчезали…
С той памятной ночи мать и дочь всё больше и больше отдалялись друг от друга. Два самых близких существа, живя в ограниченном пространстве городской квартирки, умудрялись жить каждая в своем отдельном мире — и соприкосновение друг с другом порождало в них физически ощутимую боль. Или это была не боль, а нестерпимая любовь, пронизанная вспышками ненависти?
Напряжение изматывало их обеих. Мать и дочь что-то отталкивало друг от друга — и в то же самое время незримая пуповина, связывающая их в единое целое, не давала их внутренним мирам окончательно разлететься в пространстве. Могучим инстинктом кровного родства они были обречены вращаться по одной и той же орбите.
Аминат всё глубже уходила в религию, живя своей жизнью — непонятной, недоступной для матери. Она по-прежнему усердно училась в университете, но у нее появился новый круг знакомых и друзей, тоже живущих в каком-то своем, особом, скрытом от посторонних глаз мире.
Марьям сделала несколько попыток вновь сблизиться с дочерью, чтобы вернуть ее обратно в привычный мир, где и смех, и слезы были общими, где смысл жизни заключался в самой этой жизни. Всё было тщетно, дочь не отзывалась. Дверь в ее мир оставалась наглухо запертой.
Мать не рассказывала о своих проблемах никому из знакомых. Внешне, на людях, она ничем не проявляла того душевного смятения, той растерянности, в которой пребывала. Только хорошо знавшие ее люди замечали на ее лице тень усталости и бессонницы — тень, которая темным полуовалом легла под некогда прекрасными, карими с искоркой, глазами.
Но и этим людям Марьям ничего не объясняла. Ей было стыдно за то, что она, недоглядев, уступила судьбу дочери тому непонятному, архаичному, пугающему мировоззрению, ревностным приверженцем которого буквально на глазах стала Аминат. Да и чем могли помочь окружающие люди? Что они могли противопоставить, беззащитные и растерянные, напору нового радикализма, сталкивающего Кавказ в средневековье?
В один из дней Марьям пришла в голову мысль обратиться за помощью к бывшему классному руководителю дочери, Рамазану Мусаевичу, который два года назад вышел на пенсию и тихо проживал на окраине Махачкалы, в своем небольшом домике. Это был один из тех людей, которым Аминат безоговорочно доверяла в свое время — и Марьям подумалось, что он сможет как-то повлиять на дочь. Но под каким предлогом поехать к старому учителю?
Целую неделю она никак не могла решиться на этот поступок. Наконец, так и не придумав никакого предлога, просто села в маршрутку и поехала к Рамазану Мусаевичу. Решила, что прямо и честно расскажет ему обо всем. А он, наверняка, что-нибудь ей посоветует.
За последние годы Махачкала сильно расширилась и разрослась пригородами, растянувшись на десятки километров на узкой полосе суши между горами и морем. Марьям с трудом отыскала нужный дом, зажатый со всех сторон безвкусными громадами новых строений.
Приближаясь к дому учителя, она медленно шла по майской улице. Было уже довольно жарко, но среди каменного лабиринта, по которому брела Марьям, можно было только догадываться о пришедшей весне. Впрочем, нет, — кроме теплой погоды, об этом говорила и нежная листва редких деревьев, стыдливо высунувшихся своими ветвями из-за высоких заборов на узкую, кривую улочку.
Рамазан Мусаевич возился у самодельного верстака в тесном дворике перед домом. В
Маленькая повесть
