сопротивлялась Марьям. — У Аминат есть родственники, которым ее судьба небезразлична…
— Мы подумали и об этом, — напирала Майя. — Чтобы не торопить вас и не ставить в неловкое положение, мы думаем, что к пятнадцатому числу сентября вы успеете переговорить с вашими деверьями, с дядями Аминат — и быть готовыми к приему сватов.
— Хорошо, мы подумаем… — выдавила из себя Марьям.
Ничего другого ей не оставалось. Она прекрасно поняла таившуюся в словах Майи полуугрозу — готовность решить судьбу Аминат и без согласия матери.
Майя зашла в комнату Аминат и через несколько минут вышла оттуда. Попрощавшись с не проронившей в ответ ни звука хозяйкой, ушла, осторожно закрыв за собой дверь.
Марьям стояла посреди кухни рядом с неразгруженными сумками, растерянная, оглушенная новостью. Запоздалая мысль трепетала в ее мозгу: надо было ответить Майе категорическим отказом — и вызвать из комнаты дочь, чтобы та слышала весь этот разговор, слышала этот ультиматум… Почему она, Марьям, взрослая женщина, не сделала ни того, ни другого, полностью отдав инициативу в руки практичной не по годам Майи? Своими уклончивыми, робкими попытками сопротивления она ведь, по сути, отдала Майе все козыри…
Марьям глубоко вздохнула и сделала то, что в последние годы делала крайне редко — вошла в комнату Аминат.
Дочь сидела за столом, невидящим взором уставившись в раскрытую книгу.
— Аминат, я хочу поговорить с тобой, — ровным голосом произнесла Марьям.
Дочь не подняла глаз, не посмотрела на мать, только густо покраснела.
— Что же ты со мною так, доченька? Или я враг твоему счастью? Не так я себе всё это представляла. Не так. Долгими зимними ночами, качая твою колыбельку в тишине утопающего в снегах ночного аула, я мечтала не о таком сватовстве. Что ж, пусть будет, как будет. Кто я такая, чтобы Аллах от своих щедрот одаривал меня радостью?..
Марьям не повышала голоса, не плакала, она просто рассуждала вслух — как будто беседовала сама с собой. Аминат молчала, но тяжесть материнской боли прижимала голову дочери всё ниже к груди.
Марьям постояла еще немного в комнате — и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Прошла в свою комнату — и, не раздеваясь, рухнула в тяжелое, без снов, забытье.
На следующее утро, за завтраком, Аминат сама начала разговор о вчерашнем:
— Мама, мне больно видеть, как ты страдаешь. Я знаю — ты не любишь тех, кто в Исламе, но поверь мне — всё будет хорошо. Анвар человек солидный, спокойный — работает врачом в поликлинике. А то, что он в Исламе — это гарантия честной, добропорядочной жизни, в том числе и для меня.
— Доченька, ты как будто выбираешь товар на рынке… Солидный, спокойный… А как же чувства? Ведь что-то еще должно связывать вас, кроме единой веры.
— Всё в воле Аллаха, мама…
— Господи, ты как будто в мечети: Аллах, Аллах… Сама-то ты думаешь хоть о чем-нибудь? Своя-то голова у тебя есть? — воскликнула Марьям, теряя терпение.
Дочь замолчала, и это молчание длилось очень долго.
— Хорошо, будь по твоему, — наконец, решила Марьям. — Я свой родительский долг исполню — позвоню твоим дядям, пусть приезжают к пятнадцатому числу. Что решат, то и решат. И свадьбу я справлю, а там как хочешь. Но говорю тебе: ты пожалеешь. Ох, пожалеешь, только поздно будет! Тогда и вспомнишь меня, вспомнишь мои слова, доченька, — с этими словами разгневанная Марьям встала из-за стола.
Больше на эту тему они с Аминат не разговаривали. И события в их семье с этой минуты развивались по своей собственной логике.
Спустя несколько дней после этого разговора Марьям рано утром поехала на автостанцию. Оттуда ходил рейсовый автобус в их аул, и Марьям надеялась увидеть на станции односельчан. Ее ожидания оправдались — она тут же встретила Фатиму, которая клятвенно пообещала передать Кериму, чтобы он позвонил невестке в Махачкалу. Вся эта операция была необходима по одной простой причине: сотовая связь в ауле не работала. Чтобы позвонить из тех мест в город, Кериму нужно было покинуть свой дом и пройти вниз по течению реки километра два, до поворота долины — лишь там можно было поймать сигнал, да и то с трудом.
Итак, теперь Марьям нужно было ждать звонка от Керима. А вот к своему старшему деверю, Новрузу, она решила поехать сама, благо жил он недалеко, в Каспийске, в получасе езды. Решила с тяжелым сердцем: не случись этой чрезвычайной ситуации, она никогда не поехала бы к этому человеку.
Лет шесть назад Марьям, которая и тогда заведовала детским садом, уволила с работы жену Новруза, повариху Сакинат. Та попросту обнаглела: прикрываясь авторитетом Марьям, беззастенчиво таскала домой из садика то фрукты, то масло, то сахар, урезая до минимума и без того не очень-то щедрый рацион ребятишек. Когда Марьям стало об этом известно, она, учитывая родство и заверения Сакинат, что больше такого не повторится, на первый раз ограничилась предупреждением. Но, поняв, что повариха без зазрения совести продолжает обворовывать детей, уволила ее. С этого дня и Сакинат, и ее обиженные родственники прекратили всякие отношения с Марьям.
Однако долг перед памятью мужа и многовековые горские традиции требовали, чтобы в таком важном деле, как свадьба, мать невесты спросила совета и согласия у родственников мужа. И она поехала в Каспийск.
На звонок дверь открыл сам деверь и, не отвечая на приветствие, посторонился в прихожей, пропуская Марьям внутрь квартиры. Гостья сняла туфли и прошла в комнату. Следом за ней прошел и Новруз, который всем своим видом выказывал недовольство этим посещением.
Не став испытывать терпение хозяина, отличавшегося своей вспыльчивостью, и не спрашивая про здоровье и дела, как того требовали правила хорошего тона, Марьям сразу перешла к делу. Вкратце изложив суть вопроса, она спросила, каково мнение Новруза по этому делу.
— Как вы сочтете нужным, так я и поступлю.
— Не больно-то тебя интересует мое мнение… Но долг свой ты исполнила, и мнение свое я все-таки выскажу: выгнать из дома тебе надо было эту Майю, а заодно и дочку свою. Не желаю я участвовать в этом деле, не в том я возрасте, чтобы служить посмешищем для невежественных дикарей. Решай сама своим женским умом. Другие дела ты ведь решаешь куда как прытко, — закончил деверь, не удержавшись от скрытого упрека.
— Ну что же, и на том спасибо, дядя, — съязвила в ответ и Марьям, со значением произнеся последнее слово. И с тем ушла, даже не попрощавшись.
Вечером того же дня ей позвонил встревоженный Керим и, отчасти пытаясь загладить свое прошлогоднее трусливое бегство в горы, а больше искренне взволнованный, засыпал вопросами о том, что случилось и не заболел ли кто в маленькой семье Марьям. Она, как могла, успокоила его, рассказав о недавних событиях. Керим облегченно вздохнул и прокричал в трубку, что он непременно приедет в начале сентября, как только дети пойдут в школу, и чтобы она зря не волновалась.
Разговор с Керимом несколько развеял тревожное состояние Марьям. Она начала убеждать себя в том, что ничего экстраординарного, действительно, не произошло, что рано или поздно Аминат все равно создаст собственную семью, у нее будут свои дети, а она, Марьям, неизбежно должна будет отойти на второй план. Таковы реалии жизни, и в этом — ее, жизни, неиссякаемая сила. Родители уходят, выполнив свою задачу, и приходит очередь детей выполнять свое предназначение.
Этот бесконечный конвейер не должен останавливаться, размышляла она. Любая остановка будет трагедией для тех, кого не вытеснило из жизненного пространства свое же потомство, ибо в противном случае будет обессмыслена сама жизнь, не исполнившая своего предназначения на земле. Даже растения и твари бессловесные упрямо следуют этому непреложному закону. Почему же человек, преисполненный эгоизма и себялюбия, не желает смириться с этим неизбежным исходом своих трудов и устремлений?
Керим приехал, как и обещал, в начале сентября. И не один, а, к вящей радости Марьям, привез с собой Мадину.
Опасения Марьям относительно того, что дядя будет укорять Аминат за ее выбор, как ни странно, не подтвердились. Керим и словом не упрекнул племянницу, а только полушутя-полувсерьез заметил, что, оказывается, под хиджабом может еще скрываться и живое сердце.
Мадина же уже в день приезда серьезно поговорила с Аминат. Жена Керима надеялась, что девушка поторопилась с решением о замужестве и что, возможно, ее еще удастся уговорить как следует подумать, прежде чем принять окончательное решение. Но когда Мадина вышла из комнаты махачкалинской затворницы, по одному лишь выражению лица жены Керим сразу всё понял. Поняла и Марьям: надо готовиться к свадьбе.
Трое взрослых людей ясно осознавали: сторона жениха тянуть со свадьбой не будет. Они были хорошо осведомлены и о том, как люди того круга, к которому, без сомнения, уже давно принадлежали и Аминат, и ее избранник Анвар, привыкли решать подобные вопросы: те, кто в Исламе, ни в грош не ставили не только законы светского государства, но и установившиеся народные обычаи. Всем ходом событий Марьям и Керим были поставлены в такие условия, что им нужно было еще и создавать иллюзию радости по поводу предстоящего торжества.
Керим при женщинах сказал Аминат:
— Раз мы против нашей воли вынуждены согласиться с твоим выбором, то позволь нам хотя бы не опозориться перед людьми и сыграть свадьбу как положено, по нашим вековым обычаям.
Аминат промолчала, и это ее молчание было расценено всеми как согласие с доводами дяди. И Марьям с Мадиной начали спешно готовить приданое, закупать продукты, украшения и многое из того, без чего ни одна свадьба на Кавказе не обходится.
Керим тоже не сидел без дела: он составил список гостей, которых следовало пригласить на свадьбу, и объехал весь город, прицениваясь к тарифам на услуги домов торжеств — таких домов в Махачкале оказалось великое множество. В суете и хлопотах время пролетело незаметно.
Наконец, настал день, назначенный Майей — пятнадцатое сентября. Марьям и Мадина с утра начали приготовления к приему сватов: варили, жарили, парили… Керим ругался:
— Провоняли весь подъезд со своей стряпней! На весь город, что ли, готовите? Приедут два-три человека всего. Что они, с голоду, что ли, подыхают? Хлеб преломят — и всё!
Но его не слушали. Мадина, несмотря на протесты мужа, решительно выпроводила его из квартиры:
— Не мешай! Иди, прогуляйся по городу.
— Да что мне делать в городе до вечера?
— В кино сходи, пива попей или съезди к брату Новрузу. Мало ли у мужчины дел!
Керим уступил. В городской квартире было так душно и жарко, что ему и самому давно хотелось на вольный воздух.
Немного отойдя от дома, он обернулся — и увидел нескольких девушек, облаченных в нарядные, праздничные хиджабы: юные горожанки шли как раз к тому подъезду, откуда он только что вышел. «Слетелись вороны на тризну» — неприязненно подумал Керим, догадываясь, что это идут подружки его племянницы.
Он бесцельно бродил по городу, заглядывал в витрины магазинов, подолгу стоял у лотков уличных торговцев, беззастенчиво перекрывших тротуары своими столами с товарами и ящиками с фруктами и всякой всячиной. Керим давно уже не был в Махачкале и теперь удивлялся переменам,
