включив телевизор и, не слушая, о чем говорит диктор, она занималась своими делами. Федеральное телевидение в последнее время редко баловало хорошими новостями о Дагестане — и поэтому, когда диктор упомянул Махачкалу, Марьям невольно обернулась к телевизору.
«Прошедшей ночью в пригороде Махачкалы, поселке Семендер, в частном доме был заблокирован боевик. Вместе с ним находилась женщина, вероятно, жена боевика. На предложение сдаться боевик ответил огнем из автомата…»
Каждое новое слово и каждая новая цветная картинка, появлявшаяся на экране, заставляли Марьям съеживаться. Губы ее мгновенно пересохли, она не отрывала глаз от телевизора.
«Боевику было предложено выпустить из дома женщину, женщина ответила отказом. Ответным огнем отряда спецназа боевики были уничтожены. Личности боевиков устанавливаются…»
Картинка на экране вновь сменилась — и Марьям узнала дом Анвара, ставший домом ее дочери.
Она упала на колени. Вытянув руки к экрану, поползла к телевизору.
«Нет… Нет... Нет…» — шептали ее губы.
Встревоженные отсутствием Марьям и безответными гудками ее мобильного телефона, сотрудницы детсада отправились к ней домой. Это было уже перед самым обедом.
Заведующая детским садом сидела перед телевизором на полу, обхватив руками колени. Лицо ее было расцарапано в кровь, волосы распущены и взлохмачены. Она мычала и мотала головой из стороны в сторону. Сотрудницы вызвали «Скорую» и отвезли свою начальницу в больницу.
Туда, в больницу, к ней и пришли родственники Анвара. При виде их Марьям впала в безумное состояние, врачам с трудом удалось вколоть ей успокоительное.
Через несколько дней приехали из аула Керим с Мадиной. Мадина присела к Марьям на кровать — и Марьям, видимо, узнав ее, прижалась головой к ее бедру. Так она и лежала, пока не уснула — подогнув ноги к груди, словно младенец в утробе матери.
Мадина провела в больнице целый месяц, ухаживая за Марьям. А Керим вместе со своим братом Новрузом долго обивали пороги разных ведомств, добиваясь выдачи тела племянницы для захоронения.
Хлопотали об этом и родственники Анвара. Они даже предложили Кериму денег, справедливо полагая, что для небогатого жителя далекого горного аула столь частое общение с чиновниками — ноша непосильная.
Новруз, в присутствии которого было сделано это предложение, не на шутку рассвирепел. Кериму стоило немалого труда успокоить разбушевавшегося брата.
— Мерзавцы, как вы осмелились предложить нам деньги, заработанные на крови женщин и детей? Подонки! Нет, это не вы подонки! Это мы подонки и мерзавцы, что терпим вас! Нашли сироту и глупую женщину!.. и этого барана для своих кровавых дел!..
Новруз бушевал долго. Керим не останавливал старшего брата — он понимал, что за того говорит боль и чувство собственной вины.
Тело Аминат все-таки выдали родственникам для захоронения. Помогли накопления Новруза и неустанные хлопоты обоих братьев.
Похоронили Аминат тихо, на этом печальном мероприятии присутствовало всего с десяток человек — ближайшие родственники и несколько работников детского садика.
Через месяц после того, как Марьям выписали из больницы, ей рассказали обо всем, чего она не знала ввиду своей болезни. Потом отвезли на кладбище. К удивлению Керима и Мадины, она не заплакала над могилой, а лишь молча обняла серый гранитный камень, на котором были выбиты два склоненных цветка и надпись: «Вагабова Аминат Магомедовна. 08.08.1988 г.–11.07.2010 г.».
А еще через два года я встретил Марьям на автовокзале в Махачкале. Она собиралась ехать в аул — судя по всему, к Кериму и Мадине.
Я тоже ехал в свое родное селение, и поэтому всю дорогу до аула, сидя на заднем сиденье, смотрел на сидящую впереди, одетую в темные одежды Марьям. Я смотрел на женщину, которую согнула жизнь, и чувствовал себя так, как будто я предал тот мир и то время, в котором и я, и она, и многие другие были счастливы. А еще я пытался воскресить в своей памяти ту далекую красавицу, в которую были влюблены все мальчишки нашего аула и которая однажды вышла замуж за красавца Магомеда, погибшего потом на одной из горных дорог.
Вьется дорога по склону горы, змеится серпантин, взбираясь на перевал. Натужно воет двигатель автобуса.
Унылы, выжжены солнцем каменистые склоны гор.
— Ах, Марьям, Марьям… Безмолвны и мертвы горы без твоих песен и смеха…
Вьется серпантин, вползая на гребень.
— Зачем мне горы без тебя? Зачем я вернулся, Марьям?
— Ты здесь, Магомед?
— Я здесь, Марьям… Где твои песни, Марьям? Где песни, которыми заслушивались птицы и от которых замирал ветер в ущельях, стыдясь своего воя? Где эти песни, Марьям?
— Остыло мое сердце и душа моя не поет. Умерли те песни, Магомед, умерли.
— Сердце остывает, Марьям, но песни не умирают. Не могут они умереть! Может быть, птицы унесли с собой твои песни? С собой, в теплые края, где всегда весна и где сердца не остывают. Не умирают песни, Марьям. Может быть, ветер в горах тихо напевает их травам на альпийских лугах? Песни не умирают, Марьям…
— Может быть, Магомед, может быть… Но теперь их нет во мне.
— А где твой звонкий, серебристый смех?
— Я забыла, что это такое.
— И смех не исчезает бесследно, Марьям. Может быть, он слился с журчанием ручья в наших горах и улыбается бликами солнца на светлой воде?
— Может, и так, Магомед, — я не помню.
— Стан твой, некогда гибкий и стройный, согнулся, руки огрубели и почернели. Что с тобой случилось, Марьям?
— Стан мой не выдержал гнета безвременья, руки мои слишком долго разгребали мусор жизни. Как же не согнуться стану и не огрубеть рукам?
— Неправда, Марьям! Вспомни, — разве не ты сама, вскинув в танце свои белые руки, отдала их пролетающим лебедям, и руки твои стали крыльями? Вспомни, Марьям! Если вспомнишь — выпрямится твой стан…
— Улетели белые лебеди, им не вернуться. Зачем ты мучаешь меня, Магомед?
— Одни улетают, другие прилетают… Всё когда-нибудь возвращается, Марьям.
— Возвращается, Магомед?
— Возвращается, Марьям. Твоя седина ляжет белым снегом на вершины наших гор, твое дыхание заклубится туманом над скалистыми кручами, твой смех заструится ручьем, твой стан выпрямится, как молодая чинара. Твои внуки увидят белые вершины наших гор, вслушаются в журчание ручья, и под стройной чинарой другая Марьям споет новые песни, а потом поплывет в танце, вскинув белые руки. И счастливый смех твоих внуков вернет тебе память о себе самой. Так было испокон веку, Марьям, так будет и впредь…
— Зачем ты мучаешь меня, Магомед? Ничего этого у меня не будет…
— Жаль, что ты не веришь мне, Марьям... Слишком много внизу надгробных камней, Марьям. Слезы твои высохнут, Марьям, их не хватит на всех. Все камни не обнимешь, Марьям — под этими камнями только прах…
Вьется дорога по крутому склону, ведет всё выше и выше — туда, где на лепестках белых эдельвейсов гнездятся души тех, кого мы любим.
— Эдельвейсы прорастают сквозь снега, Марьям!..
4.10.2012–23.02.2013
Махачкала-Ярославль
