Аминат задержаться, а всех остальных попросил выйти из комнаты. Аминат нахмурилась, но перечить дяде не стала. Никто не слышал их разговора, и только Марьям догадывалась о том, какие слова были произнесены в той комнате.
Позже Керим рассказал Марьям, что Аминат выслушала его молча, не оправдываясь и не споря с ним. А он говорил городской девушке о том, что горянки никогда не прятали лиц, что горские обычаи отводят женщине вполне достойное место в жизни общества. И о том, что гордые женщины Дагестана даже в самые темные века не пеленали себя наподобие египетских мумий. Но всё было напрасно. Аминат молча, опустив голову, выслушала дядю, однако даже не удостоила его ответом.
— Спасибо тебе, невестка, что твоя дочка хотя бы не возразила мне! А еще больше за то, что она не стала учить меня исламу, — запальчиво закончил Керим.
Мадина, присутствовавшая при разговоре, заступилась за Марьям:
— Как тебе не стыдно, Керим? Чем виновата Марьям? Где вы, ее родственники, мужчины, были все эти годы, сколько раз навестили эту семью, сколько раз поинтересовались, как мать и дочь живут там, в этой Махачкале, чем живут? Отчета он требует! — смело наступала она на мужа.
Керим в сердцах сплюнул и вышел, сильно хлопнув дверью.
Марьям была благодарна Мадине за поддержку. Они обнялись, и плечи Марьям затряслись от беззвучного плача. Прослезилась и Мадина.
Марьям ничего не оставалось, кроме как уехать из аула. Но уехать сразу, на следующий день, они с Аминат не могли: это выглядело бы как серьезная обида и разрыв отношений, по аулу обязательно пошли бы пересуды. Скрепя сердце, Марьям осталась в ауле еще на один день.
На следующий день, утром, еще затемно Керим оседлал мерина и отправился в горы. Когда Марьям вышла из гостевой комнаты, которая, как всегда, была отведена им с дочерью, Мадина, пряча глаза от неловкости, сказала, что Керим поехал на летние пастбища, где, якобы, заболел бычок. Расспрашивать и уточнять Марьям не стала. Всё было и без того понятно.
День тянулся томительно долго, был заполнен никчемными разговорами. Несколько раз, под разными предлогами, в дом заходили любопытные соседки Мадины и как бы невзначай, к слову, интересовались нарядом Аминат: где такое шьют, не дорого ли? Но их любопытство осталось неудовлетворенным: Аминат вышла из гостевой комнаты только вечером, к ужину.
Ее дядя к тому времени все еще не вернулся из поездки, и Мадина сказала, что он, возможно, заночует у пастухов.
Рейсовый автобус в Махачкалу отправлялся в пять часов утра и поэтому все рано легли спать. Аминат лежала тихо, не шевелясь — даже дыхания ее не было слышно. Марьям же долго не могла уснуть: какие-то тяжелые, бессвязные полумысли, полувоспоминания тревожили ее, не оформляясь во что-то конкретное.
Утром Марьям почувствовала, что ее подушка мокрая: видимо, она плакала во сне. Одевшись в темноте, она разбудила Аминат, а сама вышла на небольшую внутреннюю терраску, от которой к другим комнатам дома, уходящего тоннелем в глубину горы, был перекинут деревянный мостик с перилами.
Марьям прошла по мостику на другую половину дома, на крытую веранду. Привычно отыскала в углу веранды рукомойник и, зябко передернув плечами, ополоснула лицо жгуче-студеной водой.
Родственники проводили Марьям и Аминат до автобуса — он уже ожидал пассажиров в центре аула. Вместе с гостями из Махачкалы шли Мадина и двое ее старших детей — Алим и Ахмед. Двоих младших, десятилетнего Вагида и восьмилетнюю Лейлу, не стали будить в столь ранний час. Мадина, несмотря на все протесты Марьям, настояла, чтобы горожанки взяли с собой сумку свежевыкопанной картошки и несколько кусков овечьего сыра. Мальчики кое-как донесли тяжелую сумку до автобуса и с трудом запихнули ее под сиденья...
Сейчас, сидя на диване и машинально орудуя спицами, Марьям уже несколько по-иному вспоминала ту прошлогоднюю поездку в аул и тогдашнюю свою обиду на Керима. Да, его бегство в горы было вызывающе оскорбительным, но Марьям теперь понимала мотивы этого поступка. Разве она сама минувшей весной не побежала жаловаться на собственную дочь к Рамазану Мусаевичу?
Поступок Керима был тоже вызван любовью, думала Марьям. Да, любовью, ведь дядя очень любил свою городскую племянницу. А еще одной причиной этих поступков, — и этого бегства в горы, и этого посещения старого учителя, — была обида. Обида на то, что Аминат с такой легкостью переступила через традиции взрослых, через их мир…
Где-то в темных глубинах своего сознания Марьям смутно ощущала, что ее дочь не так уж сильно отличается от нее самой в своей неприязни к установившемуся порядку вещей, что образ жизни и мыслей Аминат является, если уж говорить начистоту, логическим следствием исторического предательства, совершенного отцами и матерями сегодняшней молодежи. Да, предательства. Ведь поколение Марьям предало тот мир, который это поколение породил и взрастил, поколение Марьям позорно отступило перед наглым напором алчности и вседозволенности.
Марьям не формулировала эти покаянные мысли с четкостью Рамазана Мусаевича, но думала именно об этом — о том, что именно ее поколение своим равнодушием, своей трусостью породило протест детей против нынешнего продажного мира. Не так уж много зная об истинной подоплеке политических процессов, она чувствовала: именно ее поколение виновно в том, что Аминат и ее сверстники увидели свой идеал в нравственной и телесной аскезе и, неспособные оформить свой протест в позитивное мировоззрение, подпали под власть умных и жестоких дельцов, устилающих себе телами таких вот детей путь к господству над обществом. Дельцы сыграли на самом святом — подняли над своими головами лозунги возврата к духовности, лозунги отказа от благ мира во имя победы вечных нравственных истин…
Марьям вздрогнула от неожиданности, когда незаметно подошедшая Аминат полуобняла ее за плечи и с непривычной мягкостью спросила:
— Мама, ты сильно скучаешь по аулу?
Марьям смутилась и обрадовалась одновременно. Пряча за показным безразличием свою радость, ответила:
— Нет, не скучаю. По чему там скучать — по куче камней, по тесным, грязным улочкам, пропахшим навозом?
— По куче камней… — задумчиво повторила дочь. — А помнишь, мама, как по вечерам в ущелье, которое напротив дома дяди Керима, сползают со склонов туманы? Помнишь, как утром, когда солнце освещает вершину горы и золотистый свет начинает медленно спускаться по склону горы вниз, к реке, облако тумана из ущелья начинает подниматься вверх и таять, таять, пока совсем не растает у самой вершины….
— Почему это ты сегодня вдруг вспомнила горы? — спросила Марьям, встревоженная необычным настроением дочери.
— Наверно, это я виновата, — не отвечая на вопрос, продолжила Аминат, — я виновата, что ты свой отпуск проводишь в этом душном городе…
— Не говори глупостей, доченька! Если ты думаешь, что я обиделась на твоего дядю, то это не так. На что обижаться? Керим любит нас — и, чтобы не наговорить нам резкостей, он тогда счел за лучшее уехать на летнее пастбище. А может, и вправду скотина заболела…
— Зачем тебе эти носки — всё вяжешь и вяжешь? — вне всякой связи с предыдущим разговором спросила Аминат.
— Девочкам в садике раздам. Им приятно будет, а у меня есть занятие по вечерам. За этой работой я отдыхаю, — серьезно ответила Марьям.
— Ну, хорошо, мама. Спокойной ночи, я пойду к себе, немного почитаю, — и Аминат поцеловала мать в щеку.
— Спокойной ночи, дочка…
Марьям взволновала и обрадовала ласка дочери. Боясь спугнуть, сглазить возникшую вновь робкую надежду на былую духовную близость с Аминат, она подсознательно стремилась к какому-нибудь активному действию. Отложив вязание, прошла на балкон, сняла с веревки сушившееся там белье и уже было начала его гладить, но передумала и пошла на кухню. Зачем-то стала протирать салфеткой и без того чистые стаканы и тарелки, но, не докончив, бросила и эту работу. Прошла в свою комнату, включила телевизор, села на постель — и вдруг расплакалась.
Нет, никакой работы сегодня уже не будет, решила она. Раздевшись, легла в постель. Не чувствуя ни времени, ни веса собственного тела, лежала без всяких признаков движения. Так и уснула. Но и тут спокойствие не пришло к ней — она металась во сне и каким-то уголком сознания продолжала чувствовать беспокойство. Проснулась, физически ощущая тревогу — неясную, непонятную и оттого еще более сильную.
Чтобы как-то избавиться от этого ощущения, Марьям занялась домашними делами: приготовила завтрак, пропылесосила ковры, подмела вне очереди лестничную площадку.
Они вместе с Аминат позавтракали, как обычно — почти молча, лишь изредка обмениваясь односложными репликами. Затем дочь стала убирать посуду со стола, а Марьям решила сходить за продуктами.
— Схожу на рынок, прогуляюсь. Может фрукты какие-нибудь куплю, — сказала она и пошла одеваться.
Но и на рынке ее не покидала беспричинная тревога. Марьям ходила по торговым рядам, приценивалась, здоровалась со знакомыми — но всё это делала словно автоматически: душа ее была дома, сердце ее ныло в предчувствии чего-то непонятного — того, что очень скоро должно было произойти.
Возвратившись с рынка, она сразу заметила в прихожей чужие женские туфельки. Дверь в комнату дочери распахнулась, оттуда вышла Майя, однокурсница Аминат.
— Здравствуйте тетя Марьям!
— Здравствуй Майя, давненько ты у нас не бывала, — обрадовалась гостье Марьям.
— Да закружилась я совсем, всё дела, — весело бросила Майя, присаживаясь на табуретку.
— Какие в августе дела? Из-за жары весь город как будто вымер. Все уехали подальше отсюда или сидят по домам.
— И я бы рада уехать, но семейные дела не отпускают, — многозначительно сказала Майя.
— У вас что-то намечается, наверное? — полюбопытствовала Марьям.
— Еще не знаю, всё зависит от вас, тетя Марьям.
— Вот как! А я и не догадывалась, — улыбнулась хозяйка дома, пока еще не понимая, куда гостья клонит разговор.
— А тут и догадываться нечего. Я специально пришла, чтобы поговорить с вами об этом.
— Ну, не знаю тогда, — растерялась Марьям.
— Тетя Марьям! Мы давно приглядываемся в вашей Аминат и думаем, что она и мой брат Анвар составили бы хорошую пару. Если, конечно, вы не будете против.
Выпалив всё это, Майя с явным облегчением вздохнула и уставилась на хозяйку, ожидая ответа.
Марьям молчала. Как всякая мать взрослой дочери, она знала, что рано или поздно такого разговора не избежать, но именно сейчас она не была готова к нему. Майя свалилась с этим известием, как снег на голову.
По-своему истолковав затянувшееся молчание, гостья добавила:
— Если вы не против, мы бы прислали к вам сватов в удобное для вас время.
— Я не знаю, что вам ответить, — переходя на более официальный тон, ответила, наконец, Марьям. — Всё это так неожиданно… Надо спросить саму Аминат. Хотя я думаю, что ей сначала надо закончить учебу…
— С Аминат я уже говорила. Я бы не пришла к вам с таким предложение, если бы Анвар с Аминат между собой не согласовали мой визит к вам, — возразила Майя, давая понять хозяйке, что ее согласие — всего лишь формальность, дань обычаю.
— Я не могу такой вопрос решать одна, —
