произошедшим здесь. За последние десять лет облик города неузнаваемо изменился: откуда ни возьмись, появилось множество богатых, вычурно разукрашенных особняков. Огромные супермаркеты соседствовали с ветхими одноэтажными домами старой постройки; магазинчики, кафе и всевозможные салоны, теснясь друг к другу, лезли поближе к проезжей части улиц и проспектов, загребая под себя пешеходные тротуары и детские игровые площадки. Засилие безвкусной, неграмотной рекламы превратило город в абсурдную инсталляцию, словно сотворенную сумасшедшим художником. И всюду текли машины, машины, машины — дорогие суперкары и бронированные внедорожники, вперемешку с металлической рухлядью тридцати-сорокалетней давности; шли люди, люди. Толпа заполняла собой и остатки тротуаров, и ступеньки магазинов и кафе. Для деревьев и зелени в этом нагромождении железа, стекла и бетона места просто не осталось.
Уставший от толчеи и шума города, Керим вернулся домой ближе к вечеру. Оказалось, что женщины давно ожидают его возвращения.
— Где ты был до сих пор? Надо сдвинуть диван, а стол поставить на середину комнаты, — с упреком встретила мужа Мадина.
— Позвонила бы по сотовому — и я бы пришел раньше.
Керим, кряхтя, вытащил стол, зажатый между диваном и стенкой, на середину комнаты, пододвинул диван к стенке и проворчал:
— Еще немного — и мы, не дожидаясь сватов, отведем девочку прямо к ним домой...
— Ты не сердись, мы ведь должны всё сделать по-людски. А там пусть будет, как Бог даст. Лучше иди, умойся и переоденься, — ласково сказала мужу Мадина.
Ровно в восемь часов вечера в дверь позвонили. Керим открыл дверь — на площадке стояли двое мужчин и женщина. Один из мужчин поздоровался:
— Салам алейкум, надеюсь, мы не ошиблись дверью?
— Алейкум салам, вы пришли по адресу, — ответил Керим и добавил: — Проходите, пожалуйста.
Мужчины вошли. За ними вошла и женщина. В прихожей они сняли обувь, следом за Керимом прошли в комнату и еще раз поздоровались:
— Салам алейкум.
— Алейкум салам, — повторил Керим. — Присаживайтесь.
Мужчина постарше, с аккуратно подстриженной седой бородкой, с румяным лицом и не по кавказски курносый, обратился к Кериму:
— Меня зовут Омар-Гаджи.
— Керим, — пожимая его протянутую руку, ответил Керим.
— Мусаиб, — второй мужчина был полной противоположностью первому: гладко выбритый, с пышными, черными, как смоль, усами, горбоносый и сухой, с четкими линиями лица. Он выглядел как истинный горец — такой, какими их изображали на старинных иллюстрациях.
Керим пожал руку и еще раз предложил гостям присесть.
Вошедшие сели на диван, а Керим напротив них — на стул. Женщина осталась стоять у дверей комнаты. Но тут к гостям вышла Марьям, успевшая приодеться в праздничное.
— Добро пожаловать, — обратилась она к мужчинам. Те в ответ кивнули головами: мол, спасибо. Полуобняв женщину, Марьям увела ее с собой на кухню.
Подождав, пока женщины выйдут, мужчина, который назвался Омаром-Гаджи, указал глазами в сторону кухни и сказал: «Гюльсум». Затем промолвил, обращаясь к Кериму:
— Давно ли вы приехали, как у вас в горах, всё ли благополучно?
— Благодарение Аллаху, всё хорошо.
— Управились ли с сенокосом, с заготовкой дров? — поинтересовался Мусаиб.
— Спасибо, всего нынче в достатке, — ответил Керим и, в свою очередь, поинтересовался:
— А как у вас дела?
— Иншаллах, не жалуемся, — ответил Омар-Гаджи.
После небольшой заминки он, обращаясь к Кериму, заговорил вновь:
— Вы, наверное, догадались о причине нашего визита к вам. Я дядя Анвара, брат его покойного отца Султана — да успокоит его душу Аллах, а Мусаиб — брат его матери Муслимат. Женщина, которая пришла с нами — Гюльсум, тетя Анвара, сестра Мусаиба и Муслимат. Вы, конечно, извините, что я сразу приступаю к делу. Дело это богоугодное. Многие приходят к порогу дома, где есть девушка на выданье, но Аллах только одному открывает заветную дверь. По милости Аллаха эта дверь открылась нам, и мы были бы рады породниться с вами, если на то будет ваше согласие.
— Нам не подобает расхваливать своего племянника, — неторопливо добавил Мусаиб, — но чтобы вы знали, я скажу — Анвар человек самостоятельный, работает врачом, сам себя обеспечил всем необходимым для жизни: профессией, жильем, машиной… Но главное для его счастья находится здесь, под кровлей вашего дома, и поэтому мы здесь. Мы просим руки вашей племянницы Аминат. Надеемся, что Анвар и Аминат достойны друг друга и сумеют создать крепкую, счастливую семью, — заключил он.
Керим наклонил голову. Он был человек решительный и не любил ничего утаивать.
— Девушка — что травинка, куда ветер, туда и она клонится, — начал он. — Но мы — мужи зрелые, и несем за детей ответственность. В моем случае эта ответственность двойная: Аминат росла без отца, моего покойного брата, и ее мать, по свойственной женщинам слабости, могла что-то и упустить в ее воспитании. Поэтому ее дочь может легкомысленно решить, что она полностью осознает всю важность такого шага, как замужество. Тем более, что мы с ее матерью не совсем одобряем некоторых ее увлечений. Она — единственный след моего брата на этой земле, и мы не хотим, чтобы этот след оборвался. А ее союз с вашим племянником Анваром такую опасность делает реальной…
— Вы не совсем понимаете то, о чем говорите, — прервал его Омар-Гаджи. — Нет ничего плохого в том, что молодые люди избрали путь, предписанный Аллахом. Не верьте тому, о чем говорят по телевизору лживые политики. Мы мусульмане, и должны жить по шариату, в согласии с учением нашего Пророка — мир праху его! — остальное от дьявола.
Керим насупился.
— Я не богослов, не имам мечети — я всю жизнь провел в горах, честным трудом зарабатывая свой нелегкий хлеб. Может, я многого и не понимаю. Но я твердо знаю одно: Аллах отвергает того, кто в молитве воздевает к небу кровавые руки. Когда с именем Аллаха на устах убивают женщин и детей, я твердо знаю — это не от Аллаха. Я не хочу обижать вас и не хочу бросать тень на вашего Анвара, может быть, он не из таких, и я ошибаюсь, но тот, кто летом видел змею — зимой и веревки боится. Что ж, если девушка согласна, я препятствовать не стану. Надеюсь, что мне не придется об этом сожалеть…
Младший деверь Марьям втайне ожидал, что после этих слов сваты обидятся и уйдут. Однако, дело обернулось совсем иначе.
— Вы, сами не понимая этого, стоите на пути, ведущем к Аллаху. А о судьбе вашей племянницы не беспокоитесь — она в руках Всевышнего…
Ни один мускул не дрогнул на лице Омара-Гаджи, его серые, холодные глаза улыбались.
— Невестка! — крикнул Керим, — и через минуту в дверях комнаты показалась Марьям, — спросите вашу дочь, что она скажет.
Марьям ушла, и через некоторое время снова появилась в дверях. Трое мужчин смотрели на нее, ожидая ответа.
— Она согласна, — едва слышно сказала Марьям.
— Тогда накрывайте на стол и сами приходите сюда, — заключил Керим.
Женщины принесли хлеб и соль. Омар-Гаджи начал вслух читать молитву. Закончив читать, он провел по своему лицу ладонями.
— По обычаю, в знак обоюдного согласия породниться, преломим хлеб, — сказал он.
Вместе с Керимом они подняли со стола лаваш и, потянув его каждый в свою сторону, разломили.
Большая часть лаваша осталась в руках Омара-Гаджи. Он отломил от своей части один ломтик хлеба и передал его Мусаибу, а другой ломтик — Гюльсум. Те обмакнули свои ломтики в соль и сосредоточенно съели переданный им хлеб. То же самое проделал и Керим, передав кусочек хлеба Марьям.
После совершения этого обряда Омар-Гаджи снова прочел молитву, а затем обратился к Кериму:
— Дорогой родственник, теперь попроси накрыть на стол.
Просить Кериму не пришлось. Женщины и сами хорошо знали, что и когда нужно делать. За едой новые родственники обсудили дела, связанные с подготовкой к предстоящей свадьбе. Омар-Гаджи, сославшись на то, что им неудобно пользоваться добротой Керима, который вынужден был заниматься подготовкой свадебных торжеств, оставив собственных детей одних в ауле, назначил торжество на следующую субботу, через неделю. При этом он пообещал стороне невесты всю необходимую помощь.
Эта неделя промелькнула столь быстро, что вечером, накануне свадьбы, Марьям, заметно осунувшаяся лицом за эти дни, всплеснула руками:
— Неужели сегодня пятница! Господи, да у нас же ничего не готово! Опозоримся на весь город, видит Аллах, опозоримся…
— Хватит тебе причитать, — прикрикнул на невестку Керим, сам уставший не меньше Марьям, — всё у нас готово. Слава Богу, и дом торжеств тут у вас под боком — повезло, и приданое уже свезено в дом жениха. А твоя дочь, раз не хочет одевать фату, пусть завернется в любую простыню — вот тебе и будет свадебный хиджаб!
— Типун тебе на язык! Мы беспокоимся о деле, а ты, вместо того чтобы поддержать нас, только изгаляешься, — накинулась на мужа Мадина.
— Ты, что ли, бегала по всему городу… — начал было Керим.
— Не хватало, чтобы еще вы разругались! Керим, иди спать, не мешай нам, — осадила деверя и Марьям.
— Иди, отдохни, завтра вся нагрузка ляжет на тебя. И так ты весь высох за эти дни, — сбавив тон, добавила Мадина.
Жизнь текла по своему руслу, словно горная река — то весело падая с уступа на уступ и создавая в солнечном воздухе мгновенные радуги, то вольно неся свои воды по широкой галечной пойме. Отшумела свадьба, закончились хлопоты. Аминат стала жить с мужем в его доме, в поселке Семендер неподалеку от Махачкалы.
Месяц спешил за месяцем. Дочь с зятем часто навещали Марьям, которая вначале чуралась Анвара, а затем, привыкнув, начала забывать свои былые страхи. Съездили молодожены и в аул, к Кериму, отпраздновали там Новый год. Марьям уже казалось, что Аллах, наконец, услышал ее молитвы — и она может порадоваться счастью дочери. Но в конце марта Аминат сообщила матери, что они с мужем едут в Саудовскую Аравию на отдых.
От этой новости у Марьям почему-то сразу защемило сердце. Правда, дочери она ничего не сказала, не стала отговаривать ее от поездки (да и убедительных причин для этого Марьям не смогла бы отыскать), но в материнской душе проснулась старая тревога. Марьям твердила себе, что многие кавказцы сейчас отдыхают в этой далекой стране, что слетать туда легче и безопасней, чем в Москву, но чувство неведомой опасности уже не отпускало ее. Она рассказала об этом Муслимат, матери Анвара. Но та спокойно заявила, что это страна мусульманская и что никто на их детей там косо не посмотрит, пусть отдохнут, как следует.
И впрямь: несмотря на все страхи Марьям, дочь и зять вернулись из отпуска загорелые, веселые и, как заметила она, уже более близкие друг к другу. Успокоившись, Марьям с робкой надеждой подумала, что Аминат, вполне вероятно, уже и беременна. Может быть, именно поэтому ее отношения с мужем стали более теплыми?
Боясь сглазить свою надежду, Марьям уже мечтала о внуке.
Правда, Аминат с Анваром всё реже и реже приезжали к ней в гости. Но Марьям не упрекала дочь: ведь теперь у нее своя семья, свои заботы.
Месяц спешил за месяцем. Но однажды жизнь, как горная река, вдруг ринулась вниз, сметая всё на своем пути.
Утром, как обычно, Марьям готовила себе нехитрый завтрак, собираясь на работу. По привычке
