кожаной безрукавке и спортивных брюках, плотный, невысокого роста, с седыми, коротко остриженными волосами, учитель производил впечатление основательности и чего-то очень уютного, домашнего, далекого от городской жизни. Марьям заметила, что к его брюкам прилипли стружки — и улыбнулась. Ей вдруг захотелось остаться тут и забыть обо всём, что делается вне этого дворика.
Старый учитель сразу узнал Марьям и, хотя и был несколько удивлен ее нежданным визитом, принял гостью радушно.
— Проходи в дом, я сейчас. Только вымою руки. Видишь, на старости лет решил столярничать. Не могу без работы. Скучаю. А ты работаешь?
— Спасибо, Рамазан Мусаевич. Да, я работаю — в детском садике, заведующей, как и прежде. Можно, я на эту скамеечку сяду? — попросила разрешения Марьям. И, чуть помедлив, добавила: — Хорошо здесь у вас… Как в детстве…
— Тогда сядем здесь, а старуха моя принесет чаю. Хафизат! — громко позвал учитель жену.
Через минуту пожилая, худенькая, опрятно одетая женщина вышла из дома, поправляя платок на голове.
— Это же Марьям! Здравствуй, милая! — еще издали заулыбалась она. И, подойдя, обняла гостью.
— Здравствуйте, тетя Хафизат!
Женщины были рады друг другу и начали обычные при встрече расспросы. Но Рамазан Мусаевич не дал им долго любезничать:
— Хафизат, принеси чай. Мы здесь, во дворе, посидим и побеседуем с Марьям. Ведь она пришла ко мне по важному делу, я правильно понимаю?
Марьям кивнула. Вскоре она уже горячо рассказывала учителю обо всем, что ее беспокоило, стараясь ничего не утаить.
Рамазан Мусаевич, воспитавший и выучивший не одну сотню учеников, слушал гостью молча, не перебивая. Время от времени он хмурился и, волнуясь, проводил указательным пальцем по седым, подстриженным усам.
Рассказ Марьям подходил к концу. Проговаривая последние слова, она вдруг усомнилась в необходимости своего прихода в этот уютный домик на окраине Махачкалы. Чем может помочь ей этот старый, добрый человек? Возьмется поговорить с Аминат, попытается убедить ту быть поумереннее в своих воззрениях? Но ведь он сам же в свое время учил эту девочку бесстрашно бороться за то, во что веришь. И учил хорошо, на совесть! Как же теперь он будет убеждать ее, какими словами?
Словно подтверждая эти мысли, Рамазан Мусаевич заговорил, тщательно подбирая слова.
— Не одной тебя, Марьям, коснулась эта беда. Я много думал над тем, почему наши дети так подвержены сегодня влиянию радикального ислама. Почему они так агрессивно отвергают существующие ныне обычаи и порядки? Что заставляет их с готовностью идти на лишения и даже на смерть? Ведь не призрачная же надежда на мгновенное обретение рая? И почему рассадником радикализма стали общежития учебных заведений — и высших, и средних?
Старый учитель говорил так, как будто беседовал не только с Марьям, но и с самим собой. А еще — с кем-то, кого здесь сейчас не было, но кто обязан был прислушаться к этим неторопливым словам.
— Молодости свойственно стремление к преобразованиям, Марьям. Твоей дочери, так же, как и многим ее сверстникам, присущ дух бунтарства. Максимализм молодости рождает в них идею жертвенности. Мы, в нашем сегодня, отвергнув идеал всеобщего равенства и справедливости, взамен не предложили молодежи ничего, кроме идеи всевластия денег. А оказалось, что эта идея привлекает далеко не всех. Вовсе не учение Мухаммада ибн Абд аль-Ваххаба заставляет молодых людей уходить в леса или закрываться хиджабом, а социальный протест. Острое неприятие всевластия утопающего в деньгах чиновничества является той почвой, на которой взращивается недовольство. А определенные силы, как за рубежом, так и внутри нашей страны, с легкостью манипулируют этими настроениями, направляя их в русло крайнего исламского радикализма. Вот почему традиционный, светский ислам проигрывает сегодня битву за умы и сердца нашей молодежи…
Рамазан Мусаевич замолчал, испытующе глянул на свою собеседницу. Та слушала старого учителя, наклонив голову и изредка кивая в знак согласия.
— Не знаю, Марьям, как Аминат воспримет мое вмешательство в эту ситуацию. Зная ее характер, могу предположить, что ваши с ней отношения после этого разговора могут еще больше обостриться. Ведь я учил ее честности, добру и милосердию. А что она видит кругом? Ложь, зло, жестокость. Не обвинит ли она меня в том, что реальная жизнь оказалась зеркальной противоположностью тех идеалов, которые я внушал ей с детства? Не отринет ли она сами эти идеалы? Она повзрослела, Марьям…
Он замолчал и, наконец, отпил несколько глотков чая из своей чашки.
— Да, я прекрасно понимаю вас, Рамазан Мусаевич, — промолвила Марьям задумчиво. — Но как же мне быть? Я боюсь. Боюсь, что ее могут вовлечь в опасные дела, измазать в крови…Ведь то, чем это кончается в итоге, мы видим с вами почти каждый день — на экранах наших телевизоров…
— Ты успокойся, Марьям. Даст Аллах, до этого дело не дойдет. Я советовал бы тебе постараться понять свою дочь — и поддерживать ее веру в той мере, в которой эта вера противостоит лжи и несправедливости. И, одновременно, не соглашаться с ней в той части, где эта вера проповедует насилие для установления порядка.
— Что вы, Рамазан Мусаевич, я никогда этого не смогу, я не сумею так притворяться…
— А ты не притворяйся! Зачем тебе притворяться? Верь своему сердцу, верь тому чувству справедливости, которое вложил в него Аллах. Разве ты сама не видишь кругом падение нравов, не видишь циничный, ничем не сдерживаемый разгул коррупции, пронизывающей наше общество насквозь — от верхних этажей власти до самых низов? Разве тебе самой не унизительно видеть, как депутат или чиновник едет на встречу с народом — с охраной, с автоматчиками, словно в стан врага? Даже имамы наших мечетей, не надеясь на помощь Аллаха, предпочитают вполне земных телохранителей! И как после этого поверить в то, что их вера является искренней? Ведь получается, что они изначально считают нас, прихожан, преступниками — и не доверяют нам! Не только нам, но и Аллаху, от имени которого они призывают нас к любви и милосердию!..
Учитель перевел дух, провел пальцем по усам. И после недолго молчания продолжил раздумчиво:
— Молодые люди — это мечтатели, идеалисты. Неспособные к глубокому анализу современной им действительности, они идеализируют первоначальный ислам и те времена, когда институт религии еще не имел громоздкого бюрократического аппарата в лице профессионального духовенства — корыстного, склочного и лицемерного, как и любая бюрократия. Поэтому многие юноши и девушки и не приемлют сегодня духовную власть традиционных священнослужителей, считая их только посредниками между человеком и Аллахом, действующими в своих личных интересах. Но наша молодежь не понимает, что прошлогодний ветер не может шевелить сегодняшнюю листву. Времена изменились, Марьям. Архаичные идеи, даже если их реанимировать, неспособны к созиданию. Их потенциал исчерпан, они свою роль уже сыграли…
— Что мне делать, как мне достучаться до сердца Аминат? — непочтительно прервав своего собеседника, воскликнула Марьям неожиданно для самой себя. И в отчаянии сжала виски ладонями.
— Не надо, не отчаивайся, дочка, — учитель мягко дотронулся до ее локтя.
— Извините, Рамазан Мусаевич... У меня голова идет кругом! Родные обвиняют меня, что я не занималась воспитанием дочери, что распустила, избаловала ее. Я и сама думаю, что виновата. К кому же мне идти, кто выслушает меня, кто поможет? Мне не к кому было идти, кроме вас…
— Всё будет хорошо, всё образуется. Любая дверь когда-нибудь открывается. И дверь к сердцу дочери тоже откроется — откроется любовью и лаской. Ведь это твоя дочь, ты родила и взрастила ее. Так что, не переживай, — повторил учитель.
Его жена, ни разу не выходившая из дома в течение долгого разговора хозяина с гостьей, решила, что подходящий момент настал, и нарочито шумно вышла во двор.
— Рамазан, ты как в школе, на уроке — начнешь говорить и тебя уже не остановить! Даже чаю не дал ей попить, — смотри, чашка полная стоит. Пойдем в дом, милая, посмотришь, как мы живем!
И, несмотря на протесты Марьям, увела ее с собой в комнаты, оставив мужа одного.
Всю обратную дорогу, сидя в душном, обшарпанном маршрутном микроавтобусе, Марьям укоряла себя за то, что обеспокоила, заставила переживать пожилых людей, которые, по сути, ничем не могли ей помочь, кроме как искренне посочувствовать. Но в ее сердце гнездилась не только вина, но и благодарность. Все-таки старый учитель помог ей — он облёк мысли и сомнения, которые обуревали ее, в чеканные формулировки, в непростые, но очень точные слова.
«Да, — решила она, наконец, — Рамазан Мусаевич прав. Его вмешательство в эту ситуацию только озлобит Аминат, еще больше обострит отношения между нами. Только лаской и любовью я могу удержать ее от крайностей. Только лаской и любовью».
Лето, жаркое и пыльное, мать и дочь провели в городе. Аминат, успешно сдав зачеты и экзамены за третий курс, целыми днями сидела дома и лишь изредка, с явной неохотой, выходила за порог по какому-нибудь неотложному делу. Марьям же подумывала о том, что они могли бы сейчас вместе съездить в горы, в гости к Кериму, брату погибшего мужа. Может быть, Аминат, да и сама Марьям, там развеялись бы, стряхнули с себя то тяжелое оцепенение, которое нависало над ними обеими в Махачкале?
Сидя на диване и занимаясь вязкой шерстяных носков-джурабов, Марьям почему-то неотступно думала об этом — и поневоле переносилась душой в атмосферу большой и дружной семьи Керима. Как все там ждали их приезда! Особенно приезда Аминат, которую сыновья Керима буквально носили на руках.
Но что бы вышло сейчас из такой поездки? Ведь в прошлом году они побывали там, в горах, — а в итоге вышел чуть ли не скандал.
А всё Аминат… Несмотря на просьбы и увещевания матери, просившей дочь одеться в обычную для горянок светскую одежду, Аминат в прошлом году облачилась в закрывавший всё тело, кроме лица, мусульманский наряд. Правда, в нем она казалась еще красивей, чем обычно: высокая и стройная, с чертами лица, словно нарисованными художником-романтиком, с чистейшей кожей, отливающей полированной слоновой костью, в хиджабе, она была похожа на белую лилию, завернутую в яркую желто-синюю фольгу… Марьям, родившая и вскормившая своим молоком эту красавицу, смотрела на нее во все глаза: моя ли это дочь?
Двоюродные братья Аминат вначале приняли ее наряд за капризную прихоть модной, избалованной горожанки. Но когда вечером она, удалившись в гостевую комнату, демонстративно совершила намаз, между нею и детьми Керима как будто выросла незримая стена, отделившая жизнерадостный мир этой семьи от строгого, пугающего неизвестностью мира Аминат.
Поздно вечером, когда молодежь отправилась спать, брат погибшего мужа спросил у Марьям, почему Аминат одета в такую одежду.
Марьям без утайки рассказала ему обо всем. Керим тут же обвинил свою невестку во всем, что произошло. Он хотел немедленно потолковать и с племянницей, но его жена Мадина, тихая и болезненная женщина, уговорила мужа отложить разговор до утра.
На следующий день, после обеда, который прошел в тревожной, напряженной тишине, Керим велел
