Роман Е. Замятина «Мы» рассматривался в критике и литературоведении как сатирическая утопия (Ю. Тынянов), как социальная утопия (В. Шкловский), как художественный памфлет на советскую действительность (А. Воронский), как антиутопия (литературоведение последних десятилетий), как фантастический роман в традициях Г. Уэллса (И. Сухих). Обстоятельства его создания, запрещения и публикации обусловили его восприятие в свете борьбы против тоталитаризма. Общим местом работ о романе стало указание на его нацеленность на реальную практику революционных преобразований в России, на симпатию, с которой изображена в романе горсточка отважных бунтовщиков, на то, что фантастический памфлет «Мы» – это дерзкая, но естественная мечта о счастье свободы.
Однако политизация общественного сознания в эпоху 20-х годов ХХ века, когда роман был издан за границей и осуждён в СССР, а также в эпоху конца 80-х годов ХХ века, когда роман пришёл к нам, помешала увидеть в нём не политический, а социально-нравственный смысл, без сомнения, вложенный в него автором. Между тем, Замятин упорно указывал: «Написанный в 1919 – 1920 г.г. утопический роман «Мы» – в первую голову представляет собою протест <против> какой бы то ни было машинизации, механизации человека» (Письмо К. Федину от 21.03.25); «Этот роман – сигнал об опасности, угрожающей человеку, человечеству от гипертрофированной власти машин и власти государства – всё равно какого» (Интервью французскому журналисту Ф. Лефевру). Если первое объяснение было не принято во внимание по той причине, что его сочли «оправдательно-оборонительной акцией» (оно дано в 1925 г. в СССР), то второе заслуживает доверия, ибо дано уже в 1932 г. за границей.
Попытаемся взглянуть на роман в свете замятинских акцентов.
Традиция изучения романа «Мы» определяет конфликт в нём как противоборство Единого Государства и «Мефи», противоборство идей застоя и революции, а замятинскую позицию как позицию идеолога революции.
Но художественная логика замятинского романа сопротивляется такому толкованию. Автор романа «Мы» не выбирает между тотальной несвободой и дикой стихией анархической свободы. Критерий состоятельности идеала счастья связан для него с возможностью полноты проявления человеческого в человеке и обществе. В своём романе Замятин сумел подняться над сиюминутностью и посмотреть на свою эпоху с позиций гуманистического идеала. Он отринул не только догмы «машиноравного счастья», но и разрушение как самоцель, особенно когда оно касается разрушения человеческого в человеке. Нет нужды напоминать, что свобода не есть вседозволенность. Философы всех времён размышляли над проблемами волюнтаризма, его истоков и следствий, над соотнесённостью воли и разума, свободы и необходимости. Невозможно не заметить наличия нюансов этих проблем в философском содержании замятинского романа. Автор рассматривает их на примере сюжетных линий не только Единого Государства, но и «Мефи». Гуманизм и нравственность – вот тот оселок, на котором он проверяет идеи деспотизма и свободы.
Позиции обоих враждующих лагерей (Единого Государства и «Мефи»), с одной стороны, и позиция автора-гуманиста, с другой, – таким представляется конфликт романа «Мы». Замятин показал, в какую жестокую и слепую силу обращается сила революционного обновления мира, когда она функционирует на уровне дикой стихии, не управляемой ни разумом, ни чувством любви к человеку. «Кому ж твоя революция останется?» – спросит в подобной ситуации чуть позже герой Андрея Платонова. Если попытаться коротко определить суть романа «Мы», то «записи» Д-503, составляющие текст замятинского романа, – это правдивый и подробный рассказ о трагической судьбе человека в жестокой, бесчеловечной эпохе и о том, что же представляют собой истинные ценности, не отменимые никакими революциями.
Проблематика романа многообразна и широка. «Идейным центром», к которому стягивается всё в романе, являются проблемы свободы и счастья и соотношения в деятельности государства интересов коллектива и личности. Существует ли единое для всех счастье? Можно ли реализовать на практике абсолют идеи? Результативен ли и морален ли здесь путь насилия, путь принуждения? К чему это приведёт человечество в конечном счёте? Кто прав: тот, кто выбирает идеал стабильности и уверенности в будущем дне, пусть даже жертвуя свободой личности и её правами, или тот, кто превыше всего ставит независимость и свободу, пусть ценою погружения в анархию и хаос? Что должно управлять человеческой жизнью: рациональное начало или иррациональное, рассудок или душа и сердце? Можно ли так ставить вопрос, не ловушка ли это со стороны «всезнающего автора»? Всё это те вопросы, которые волнуют автора романа «Мы», и перечень их может быть гораздо шире…
Но главное, замятинский роман – о том, как в процессе развития революции «гибнет человек»: не замечается, походя уничтожается человеческое в человеке и обществе (как в жертвах революции, так и в самих революционерах), в результате чего набирает силу и делается неостановимым процесс расчеловечивания, лишающий революцию смысла, поскольку не играет большой роли смена зверя роботом или робота зверем: человеческого начала лишены оба. Замятинский роман – это тот самый крик «Человек человеку – брат!», что раздавался из его публицистики. Отзвуки тем маленьких рассказов «Дракон» (1918) и «Арапы» (1920) явственно слышны в романе в новой аранжировке: в «оркестровом» исполнении, в синтезе с другими темами и мотивами и в детальной разработке различных нюансов. Сам мотив разума приобретает поэтому двойственное звучание и в синтезе контрастных значений возникает в начале и в финале романа, актуализируя его идею. Таким образом, суть конфликта в романе «Мы» – в противостоянии человеческого и нечеловеческого в человеке и в обществе, причём не играет большой роли, какую именно форму проявления имеет нечеловеческое: является ли оно выражением сути зверя или робота.
Художественное выражение идеи у Замятина своеобразно.
Стилевые склонности Замятина: авантюрность, динамика сюжета, использование фантастики, игра образами. Использует он и знаменитый художественный приём Достоевского: "доведение до логического конца", "доведение до абсурда". Ещё одна особенность стиля Замятина связана с тем, что мышление Замятина – это мышление техника, математика, представителя «точных наук». Углы зрения математика и художника слова, накладываясь, совмещаясь, дают результатом оригинальнейшую «призму», отнюдь не облегчающую восприятие романа. Трудности восприятия усугубляются выбором формы повествования от «я», но «я», не совпадающего с автором, ибо автор никак не апологет Единого Государства, как Д-503 в начале своих записей. В то же время Д-503 – тоже математик и техник: это сближает его «призму» с авторской (в определённой сфере). И вновь препятствие для слияния повествователя с автором: Д-503 не приемлет иррациональных чисел, они раздражают его своей неопределенностью.
[justify] Наложения друг на друга таких «призм» героя-повествователя и автора нет ни в каком другом произведении той эпохи. Но отсюда – «закодированность» содержания, к которому надо пробираться через «строительные леса», поддерживающие здание романа.
Обратимся, например, к авторскому выбору имён персонажей.
Ненавистник иррациональных чисел недаром носит «имя» Д-503. «Математические» ассоциации здесь закладывают основу характерологических признаков. Д (d) – диаметр, величина постоянная для конкретной заданной окружности. Когда в «нумере» проснётся обладатель души, то есть человек, постоянство станет его отличительной чертой (в страсти к любимой, в верности велениям собственной души, в вере в добро и в расположенности к нему).
С опорой на «математические» ассоциации выбраны «имена» R-13, О-90. Радиус, окружность – тоже явления неизменные в каждом конкретном случае; числа 13 и 90 – рациональные, известные, величины конечные. В использовании числа 13 – сознательный расчёт, стремление подчеркнуть некоторые «отклонения от нормы», оттенок «выхода из ранжира» («чёртова дюжина»), «Имя» О-90 – всё как бы «из окружностей», а это тоже характерологический признак: указание на совершенство объекта изображения (окружность – проекция шара на плоскость). Однако Замятин не отказывается и от других возможностей косвенных характеристик этих героев для подчёркивания функциональной заданности их образов в системе образов-персонажей. Так, фонетическая «проявленность», даже «избыточность» звука R – тоже своеобразная подсказка воспринимающему: сигнал о своеобразии натуры этого героя, о свойственности ему «максимализма» во всех атрибутивных качествах (то есть тех, которыми он наделён от природы). И мы убедимся, что они ему действительно свойственны и отличают его от других «нумеров»: он поэт, творческая личность с достаточно независимым мировосприятием и характером, существо жизнелюбивое и активное, с довольно богатой внутренней жизнью.
Почему для главной героини (подпольщицы, члена тайной организации) выбрано именно «имя» I-330? Безусловно, отчасти в связи с теми же «математическими» ассоциациями: i – буквенное обозначение √-1, величина иррациональная, мнимая единица. Рациональное «330» рядом с буквой в какой-то мере уравновешивает, компенсирует эти характеристики, но это тоже имеет свою мотивацию: героиня – подпольщица, то есть
