Он ушёл той же дорогой, что и пришёл. Исчез в вечерних сумерках. И они знали, что больше не увидят его никогда. Он был последним призраком их прошлой жизни. И теперь, когда он ушёл, прошлое окончательно отпустило их.
Летом того же года пришло письмо. Не по почте — её в Заречье ещё не было, — а с оказией, от странствующего монаха-старообрядца. Конверт был закопчённый, без марки, с одной только надписью: «Доктору Кареву. Заречье».
Внутри — короткая записка, написанная химическим карандашом неровным почерком: «Жив. Здоров. Осел на хуторе. Женился на местной. Работаю в школе. Спасибо за всё. Ваш Н.».
Колька. Николай. Он был жив. Он обрёл свой дом, свою правду, вдали от всех войн. Алексей перечитал записку несколько раз и отнёс отцу. Иван Сергеевич прочёл, кивнул, и на его лице появилось выражение глубокого, безмолвного удовлетворения. Круг замкнулся. Все, кого они пытались спасти, спаслись. И они сами спаслись.
Ещё через год умерла Анисья Петровна. Тихо, во сне, как и подобает старому, уставшему от жизни человеку. Её похоронили на деревенском кладбище, рядом с её мужем и детьми, умершими ещё в царское время. На её могилу ходили все Каревы — Иван Сергеевич, Катя с мужем и падчерицами, Алексей с Марфой и маленьким Ваней. Она была их ангелом-хранителем, их последним пристанищем. И они никогда её не забывали.
А жизнь шла. Медленно, трудно, но неотвратимо. Зимы сменялись веснами, рождались дети, хоронили стариков, сеяли хлеб, собирали урожай. Большая история бушевала где-то там, за лесами и полями, приходила в деревню указами, налогами, новыми председателями. Но маленькая история — история одной семьи, спасшейся в вихре, — продолжалась здесь.
Однажды осенью, уже в конце двадцатых годов, Алексей шёл с сыном Ваней, теперь крепким семилетним парнишкой, по лесной дороге к дальнему покосу. Ваня нёс отцовский медицинский саквояж — он уже мечтал стать доктором, как дед и отец.
— Папа, а что такое гражданская война? — спросил он вдруг, с детской прямотой.
Алексей остановился. Он посмотрел на сына, на его чистые, доверчивые глаза, в которых ещё не было ни капли той тьмы, что видел он сам.
— Это… это когда брат идёт на брата, — сказал он наконец, выбирая слова. — Когда люди забывают, что они люди. Это очень страшно. И очень грустно.
— А мы в ней были?
Алексей посмотрел вокруг: на знакомый лес, на синее осеннее небо, на дымок из трубы своей избы вдалеке.
— Нет, сынок. Мы были после неё. Мы просто жили. И старались больше не забывать.
Он взял сына за руку, и они пошли дальше по дороге, которая вела их домой. К их маленькой правде. К их выстраданному миру. К их жизни, которая, несмотря ни на что, продолжалась.
Эпилог
И долго ещё, до самой Великой Отечественной, а потом и после, в семье Каревых из поколения в поколение передавалась странная реликвия: старый, потрёпанный блокнот с карандашными записями. В нём не было ни громких слов, ни разоблачений, ни призывов. Только короткие, скупые строки о холоде, голоде, страхе и маленьких победах: «Вылечил ребёнка. Спасли от пожара. Родился сын. Посадили яблоню».
И когда потомки спрашивали: «А что это?», им отвечали: «Это наша история. Самая важная. О том, как мы выжили. И почему стоит жить дальше».
Потому что иногда выжить — это и есть самая большая победа. А передать эту жизнь дальше — самое главное дело.
