Погрузились на рассвете следующего дня. Последний взгляд на дом — пустой, с заколоченными окнами, похожий на череп. Соседи не вышли проводить. Боялись. Или не хотели связываться с теми, кого провожал сам комиссар Брусков (он, к удивлению всех, появился у калитки, молча постоял, кивнул и ушёл).
Тронулись. Машка нехотя тронула телегу с места. Они ехали по спящему, раненому городу. Алексей правил, Катя и отец сидели на узлах в телеге, укутанные в одеяла. Иван Сергеевич кашлял, приглушённо, в кулак, и каждый раз Катя вздрагивала.
Выбрались на окраину, миновали последний кордон, где пропуск Брускова сработал без вопросов, и вот они — в поле. Серое, бескрайнее, осеннее поле, сливающееся на горизонте с таким же серым небом. Холодный ветер гулял на просторе, забираясь под одежду. Но вместе с холодом пришло и чувство… не свободы, а снятия немедленной угрозы. Пока они ехали, за ними не гнались. Их не окликали. Они были просто тремя фигурами на бесконечной дороге.
Дорога, которую указал Брусков, действительно была старой и почти забытой. Она вилась по опушкам леса, то ныряя в чащобу, то выныривая на заросшие бурьяном поляны. Мостики через ручьи были полуразрушены, и иногда приходилось вылезать, разгружать телегу и проводить Машку вброд. Прогресс был медленным, не больше пятнадцати вёрст в день.
Первую ночь провели в лесу, у дороги. Развели небольшой, дымный костёр из сырых веток, вскипятили воду в котелке, заварили немного сушёной моркови — это был их ужин. Молчали. Прислушивались к ночи: к вою далёких волков, к скрипу деревьев, к непонятным шорохам в темноте. Алексей, как и обещал себе, достал блокнот и карандаш. «День первый. Выбрались. Отец кашляет. Катя молчит. Дорога хуже, чем думали. Страшно».
На вторую ночь их настиг дождь. Холодный, пронизывающий, осенний ливень. Спрятаться было негде. Просто укрылись брезентом и сидели под ним, мокрые и дрожащие, пока Машка терпеливо стояла, опустив голову. Именно тогда Иван Сергеевич серьёзно занемог. Его начало бить в ознобе, кашель стал хриплым, лающим. Катя, промокшая насквозь, вытащила из саквояжа хинин и заставила отца выпить, укутала его во всё сухое, что было. Алексей смотрел на это и чувствовал себя абсолютно беспомощным. Они были в трёх днях пути от какой бы то ни было помощи.
На третий день отец уже не мог сидеть. Он лежал в телеге на узлах, бредил. Они ехали медленнее, часто останавливаясь, чтобы дать ему воды. Лицо Кати стало жёстким, как камень. Она не плакала, не жаловалась. Она делала то, что нужно: меняла холодные компрессы, поила отца, заставляла Алексея ехать дальше. Алексей правил, стиснув зубы, чувствуя, как ответственность за их маленький караван тяжелым грузом ложится на его плечи. Он не был к этому готов. Но готовым, видимо, не бываешь никогда.
К вечеру третьего дня лес начал редеть, и они выехали на холмистую местность, изрезанную оврагами. Вдалеке, в дымке предвечернего тумана, показались огоньки. Не много — пять-шесть. Деревня.
Заречье оказалось не деревней, а большим селом, раскинувшимся по обоим берегам мелкой, но быстрой речушки. Избы были крепкие, но с виду бедные. На некоторых — свежая солома, на других — крыши покосились. На въезде стояла полуразрушенная часовня, с выбитыми окнами. Село встретило их настороженной, гробовой тишиной. Собаки не лаяли. Мужики, копошившиеся у дворов, прекращали работу и смотрели на чужаков тяжёлыми, недружелюбными взглядами. Глаза из-под заборов следили за телегой.
Алексей, по инструкции Кати, спросил у первой же старухи, сидевшей на завалинке, про дом Анисьи Петровны, тёти её подруги.
— Анисья? — старуха покосилась на них, пожевала беззубым ртом. — А вам на што?
— Мы… по направлению. Врач. Для фельдшерского пункта.
— Врач? — в голосе старухи мелькнул интерес, сменившийся прежней подозрительностью. — Ну, врач… Энта изба, с краю, с палисадником. Только она, Анисья-то, нездоровая. Занедужилась.
Они подъехали к указанной избе. Она была чуть побольше других, с палисадником, где торчали голые стебли мальвы. Дверь открыла не Анисья Петровна, а высокая, худая женщина лет сорока с усталым, но умным лицом. Увидев Катю, она узнала её.
— Катерина? Господи, да это ты? Занесло тебя, милая…
— Здравствуйте, Анисья Петровна. Мы… мы к вам. Насовсем, если можно. Как договаривались. Отец болен.
Женщина быстро окинула взглядом лежащего в телеге Ивана Сергеевича, бледное лицо Кати, измождённого Алексея.
— Господи, Господи… Да заводите, заводите скорее! Щас помогу!
Спустя полчаса они были в тёплой, пропахшей дымом и травами избе. Иван Сергеевич лежал на широкой лавке у печи. Анисья Петровна уже растапливала её, готовила какой-то отвар из сушёных трав. Катя разгружала телегу. Алексей выводил Машку в хлев, к корове Анисьи Петровны.
Вернувшись в избу, он застал такую картину: отец, укрытый тулупом, спал тяжёлым, но уже более спокойным сном. Катя сидела у стола, опустив голову на руки. Анисья Петровна подошла к нему, протянула кружку с горячим, пахучим питьём.
— На, парень, выпей. С мёдом. Отогрейся. Видать, немало мыкались.
— Спасибо, — прохрипел Алексей, с жадностью выпивая горьковатый, но согревающий настой.
— Не за что. Твоя сестра всё рассказала. — Анисья Петровна села на лавку напротив, сложила на коленях руки. — Тяжко у вас там, в городе, слышала. И тут не сахар. Но своя крыша над головой будет. И землянка под картошку. И люди… люди тут простые. Не любят городских. Да доктора уважать будут, коли вылечит кто. Особенно ребятню. Много её, больной-то, после голода.
Она помолчала, глядя на пламя в печи.
— Только одно скажу. У нас тут свои порядки. И свой староста есть, хоть и не признают его ваши комиссары. И слухи ходят. Будто и у вас в городе нечисто. Будто прятали кого-то. — Она посмотрела прямо на Алексея. — Я не спрашиваю. И вам советую — никогда и ни с кем. Вы здесь теперь — просто Каревы. Доктор, его дочь и сын. Которые сбежали от голода и войны. Больше ничего. Понял?
Алексей кивнул, ощущая знакомый холодок страха. Даже здесь, в сорока верстах от ада, их история шла за ними по пятам, обгоняла их.
— Понял, — сказал он.
— И ещё. У меня тут жилец один. Молодой. С осени. Раненый был, ногу прихрамывает. Колькой звать. Помогает по хозяйству. Он… он вас не знает? — в её голосе прозвучала не простая осторожность, а что-то большее.
Сердце Алексея ёкнуло. Колька. Он здесь. Он добрался.
— Нет, — твёрдо сказал он. — Не знаем. Никакого Кольки мы не знаем.
Анисья Петровна долго смотрела на него, потом медленно кивнула. Улыбка тронула уголки её губ — мудрая, печальная, понимающая всё без слов.
— Ну, и ладно. Значит, не знаете. Отдохните. Завтра всё обсудим.
Она ушла в сени. Алексей остался один у печи. Он смотрел на спящего отца, на задремавшую у стола Катю, на тёплый, уютный свет лучины в железном светце. Они доехали. Они были в безопасности. На время.
Но мир за стенами этой избы был таким же огромным, холодным и враждебным, как и прежде. Они просто поменяли одну клетку на другую, чуть более просторную. И теперь им предстояло научиться в ней жить. С тайной. Со страхом. И с маленькой, хрупкой надеждой на то, что здесь, может быть, им удастся отсидеться, переждать бурю, которая рано или поздно должна была стихнуть.
Или нет.
X
Первое утро в Заречье началось с петухов. Их перекличка, звонкая и бесцеремонная, разорвала короткий, тяжёлый сон Алексея. Он лежал на полу, на соломенном тюфяке, и несколько секунд не мог понять, где он. Незнакомые потолочные балки, пропахшие дымом воздух, сквозь маленькое волоковое окошко лился холодный, серый свет. Потом всё встало на место. Деревня. Изба Анисьи Петровны. Отец, больной, на лавке.
Он поднялся, осторожно, чтобы не разбудить Катю, спавшую на другой лавке, укрытую тулупом. Иван Сергеевич спал, его дыхание было хриплым, но ровным. Лицо всё ещё пылало жаром, но уже не таким неистовым, как в дороге. Алексей потрогал его лоб — горячий, но терпимо. Значит, хинин и покой подействовали.
Он вышел в сени, а оттуда — на крыльцо. Утро было морозным, из земли стелился густой, молочный туман, скрывая дальние избы и лес за околицей. Воздух, чистый, колкий, пахнущий дымом, навозом и промёрзлой землёй, ударил в лёгкие, заставив кашлянуть. Со стороны хлева доносилось хрюканье и мычание — Анисья Петровна уже хлопотала по хозяйству.
Он обошёл избу. За ней был большой огород, теперь пустой и чёрный, с торчащими кочерыжками капусты. Далее — хлев, банька, колодец с журавлём. Простота и утилитарность этой жизни были одновременно пугающими и обнадёживающими. Здесь всё было понятно: натопить, напоить, накормить, пережить зиму. Не было места идеологиям, выбору сторон, мучительным размышлениям о «большой правде». Правда здесь была одна: выжить.
Из хлева вышел парень. Худой, в рваном полушубке и валенках, с ведром в руке. Он шёл, слегка припадая на левую ногу. Это был Колька.
[justify]Они увидели друг друга одновременно и замерли. Прошло всего несколько недель, но оба изменились до неузнаваемости. Алексей — осунувшийся, с заострившимися чертами лица, с тенью взрослой ответственности в глазах. Колька — загорелый, с грубыми от работы руками, но в его глазах уже не было того панического, затравленного
