— В деревню. Любую. Подальше от больших дорог и линий фронта. Иван Сергеевич, вы врач. В любой деревне будете нужнее, чем здесь. А вы… — он посмотрел на Алексея и Катю, — сможете работать. Землю копать, скотину держать. Это выживание. Не жизнь. Но это — шанс.
Он говорил не как комиссар, отдающий приказ. Он говорил как человек, который видел слишком много смертей и хотел предотвратить ещё несколько.
— Подумайте, — сказал он напоследок. — Решайтесь быстро. Завтра я вышлю вам пропуск на выезд. Под предлогом медицинской миссии отца в район. Но это — на один раз. И навсегда.
Он развернулся и, не прощаясь, пошёл назад к своим людям, отдавая короткие, отрывистые команды по уборке трупов.
Каревы закрыли дверь и снова остались в темноте, но теперь их страх был другого свойства. Не острый, как нож, а тугой, давящий, как тиски. Уезжать? Бросать дом, который был их крепостью и тюрьмой одновременно? Ехать в неизвестность, в голодную, разорённую деревню?
— Он прав, — первым нарушил молчание Иван Сергеевич. Его голос звучал безнадёжно. — Этот дом теперь мишень. И для банд, и… для других. Нас скомпрометировала история с тем мальчиком. Рано или поздно это всплывёт. Брусков не сможет нас прикрывать вечно. У него самого, я вижу, почва под ногами горит.
— Но как? Куда? — повторил Алексей, чувствуя, как привычный мир окончательно рушится.
— Я… я знаю одно место, — тихо сказала Катя. Все посмотрели на неё. — Та самая деревня. Заречье. Где тётя моей подруги. Она… она предлагала нам перебраться ещё осенью, когда начались репрессии. Говорила, там тихо, своя земля, огород. И фельдшерский пункт пустует. От холеры фельдшер умер.
— Это за сорок вёрст! — воскликнул Алексей. — С отцом в таком состоянии…
— А здесь ему будет лучше? — резко спросила Катя. — Здесь он каждую ночь будет трястись от выстрелов и кашлять кровью! Там хоть воздух чистый. И картошка своя будет. И… — она запнулась, — и нас там не знают. Мы можем начать всё с чистого листа. Как он сказал тому… Кольке.
Последняя фраза повисла в воздухе. Начать с чистого листа. Отказаться от всего: от книг, от воспоминаний, от статуса, от самого города. Стать просто людьми, которые выживают.
Иван Сергеевич долго молчал, глядя на свои руки — руки хирурга, которые скоро, возможно, будут держать не скальпель, а лопату.
— Катя права, — сказал он наконец. — Это единственный разумный путь. Нужно собрать самое необходимое. Завтра взять пропуск у Брускова. И… уезжать. Пока не поздно.
Решение было принято. Оно не принесло облегчения, только новую, гнетущую тяжесть. Они сидели в темноте, прислушиваясь к затихающим на улице звукам — к стонам, командам, скрипу телеги, увозящей мёртвых. Зарево пожаров на окраинах постепенно угасало.
Алексей смотрел в чёрный квадрат окна и думал о странном повороте судьбы. Они спасли человека, и это поставило их на грань гибели. А теперь бандиты, эти «зелёные», сами того не ведая, подтолкнули их к спасению. И помог в этом тот самый человек, который мог бы их уничтожить.
Он думал о Кольке. Где он теперь? Добрался ли до Заречья? И, возможно, их пути снова пересекутся в этой же глухой деревне? Мир сжимался, становился тесным и непредсказуемым.
А ещё он думал о том, что они покидают не просто дом. Они покидают часть себя. Ту часть, которая верила в будущее, в идеалы, в цивилизацию. Они бегут в прошлое — в архаичный, жестокий, но понятный мир физического выживания.
«Маленькая правда», — вспомнил он слова отца. Теперь их маленькая правда заключалась в том, чтобы просто остаться в живых. Все вместе. Ценой всего.
IX
Собирались быстро, по-походному, с той же вынужденной безжалостностью, с какой врач ампутирует конечность, чтобы спасти жизнь. Каждый предмет в доме теперь оценивался не по ценности или памяти, а по критериям «необходимо для выживания» и «можно унести». Эта оценка была безжалостной.
Иван Сергеевич отобрал лишь самый компактный хирургический набор, несколько пачек стерильных бинтов, флакон с карболовой кислотой, стетоскоп, тонометр и запас самых необходимых лекарств: хинин от малярии, стрептоцид, сердечные капли. Всё это уместилось в старый потертый саквояж. Свои медицинские книги, многотомные атласы, записи — всё пришлось оставить. Он простился с ними молча, погладив корешки, как живых существ, обречённых на смерть.
Катя собирала практично и холодно. Тёплую одежду на всех, пару простыней, котелок, чугунок, ножи, ложки, соль, заветный кусок мыла. Спрятала в самый низ узла немного денег — царских рублей и совзнаков, которые ещё могли что-то стоить в деревне. Из личного — только мамин помятый серебряный образок и тот самый томик Гумилёва от Сергея Петровича. Он занял место в кармане её пальто, у самого сердца. Она обошла пустые комнаты, и в её глазах не было слёз, только сосредоточенная, ледяная решимость. Дом уже перестал быть домом. Он стал ловушкой, которую они покидают.
Алексей чувствовал себя самым потерянным. Его книги — Блок, учебники по медицине, тетради с конспектами — были непозволительной роскошью. Он взял только потрёпанный блокнот и карандаш — чтобы вести записи, как советовал отец. «Дневник врача. Или просто человека», — сказал Иван Сергеевич. Из вещей — тёплый свитер, запасные портянки, отцовский охотничий нож в ножнах. Он стоял посреди своей комнаты и понимал, что оставляет здесь не вещи, а целую жизнь — жизнь студента, идеалиста, юноши, который верил, что может изменить мир. Оставался только выживающий.
На следующее утро, едва рассвело, Алексей отправился в ревком за пропуском. Город после ночного набега был похож на потрёпанного зверя. На некоторых улицах ещё валялись следы борьбы: осколки стекла, пятна крови, втоптанные в грязь гильзы. Патрули ходили чаще, лица у бойцов были уставшие и злые. В воздухе висел запах гари и страха.
В ревкоме царила суета. Брускова Алексей застал в коридоре, он отдавал какие-то распоряжения Губину. Увидев Алексея, комиссар резко оборвал речь и кивком головы пригласил того в свой кабинет.
Кабинет был аскетичным: голый стол, пара стульев, сейф в углу, на стене — карта с флажками. Брусков сел за стол, не предлагая сесть гостю. Он выглядел ещё более измотанным, чем вчера. Тени под глазами были фиолетовыми.
— Ну? Решили?
— Да. Уезжаем. В Заречье.
Брусков кивнул, как будто ожидал именно этого. Он открыл ящик стола, достал сложенный вчетверо лист с печатью и несколько справок.
— Пропуск на выезд. Для врача Карева И.С., его дочери и сына. По направлению в Заречье для организации фельдшерского пункта и борьбы с эпидемиологической угрозой. — Он протянул бумаги. — Это официально. По сути — индульгенция. Действительна три дня. После — будет не до вас.
— Спасибо, — тихо сказал Алексей, беря драгоценные листы.
— Не за что. — Брусков откинулся на спинку стула, его взгляд стал отстранённым. — Деревня… Там тоже не сахар. Свои порядки. Своя злоба. Голод. Но там хоть стрелять будут реже. И, возможно, вашего отца там будут уважать не как классового врага, а как доктора. Это уже что-то.
Он помолчал, глядя в окно на закопчённую стену соседнего дома.
— Катя… — начал он, но запнулся. — Скажите ей… Скажите, чтобы была осторожна. И… чтобы не забывала, что даже в деревне есть уши и глаза. Те же самые.
— Я передам.
— И ещё… — Брусков потянулся к другому ящику, вынул оттуда небольшую, плоскую жестяную коробку из-под леденцов и положил её на стол. — Возьмите. Не как комиссар. Как… старый знакомый. На дорогу.
Алексей открыл коробку. Внутри, аккуратно уложенные в вату, лежали патроны для нагана. Десять штук. И небольшой, но острый финский нож в кожаном чехле.
— Оружия дать не могу, — сухо пояснил Брусков. — Но если найдёте где… патроны пригодятся. А ножом и зверя добьёшь, и хлеба нарежешь. И… для защиты.
Алексей снова почувствовал эту двойственность. Человек, олицетворявший для него беспощадную машину террора, теперь снабжал его средствами для выживания. Он кивнул, спрятал коробку во внутренний карман.
— Ещё одно, — Брусков встал, подошёл к карте. — Дорога на Заречье. Основная — здесь. Но её могут контролировать. Или бандиты, или свои же продотряды, которые всё, что движется, за провиант проверяют. Вам — не по пути. Есть старая просёлочная, лесная. Вот здесь. — Он ткнул пальцем в извилистую линию, едва видную на карте. — Дольше. На телеге — дня три. Но безопаснее. Если, конечно, не нарваться на волков. Или на медведя. — Он почти улыбнулся. — Но это уже ваши проблемы.
— Мы поняли. Спасибо.
— Тогда всё. Удачи.
Алексей вышел. На пороге столкнулся с Катей. Она пришла сдавать дела в архив. Они молча поклонились друг другу, как чужие. Но когда она проходила мимо, их взгляды встретились на секунду. В её глазах он прочитал то же самое, что было у Брускова: усталость, решимость и что-то похожее на прощание.
[justify]Телегу им предоставил старый Семёныч. Нет, не предоставил — продал за бесценок, за пару бутылок спирта из госпитальных запасов, который Иван Сергеевич с грехом пополам выменял. Телега была видавшей виды, колёса расхлябанными, но крепкой. Лошадь — старая, спокойная кобылка по кличке Машка, которую Семёныч, по его
