Колька первый опомнился. Он поставил ведро, неуверенно кивнул.
— Здравствуйте, — сказал он тихо, как будто боясь, что их услышат даже в пустом дворе.
— Здравствуй, — ответил Алексей. Пауза повисла тяжёлым, неловким грузом.
— Я… я не знал, что вы… сюда. Анисья Петровна только сказала, что приедут свои, из города.
— Мы… нас выгнали. Вернее, сами уехали. После того случая с обыском.
Колька кивнул, потупился.
— Это из-за меня. Извините.
— Не из-за тебя. Из-за всего. — Алексей махнул рукой, словно отгоняя муху. — Ты как? Нога?
— Заживает. Хромаю, но хожу. Работаю. — Он помолчал. — А ваш батька? Слышал, заболел в дороге.
— Да. Врач, а сам… — Алексей не договорил.
— Он вытянет. Он крепкий. Я своё жаркое плечо знаю. — Колька снова замолчал, потом вдруг решительно поднял глаза. — Я вас не подведу. Здесь. Я уже почти свой. Помогаю. Меня знают. Я… я буду как бы не знать вас. А вы — меня. Так… спокойнее.
— Так и есть, — согласился Алексей. Это было разумно. Любая лишняя связь могла вызвать вопросы. Деревня, как сказала Анисья Петровна, любит слухи.
В этот момент из избы вышла Катя. Увидев Кольку, она лишь на секунду замерла, потом кивнула ему с той же отстранённой вежливостью, с какой встречала Брускова в архиве.
— Анисья Петровна зовёт завтракать, — сказала она и, не глядя больше ни на кого, вернулась внутрь.
Завтрак был простым и сытным: варёная картошка в мундире, чёрный хлеб, солёные грузди и кружки горячего цикория. Анисья Петровна хозяйничала у печи, бросая короткие, деловые фразы.
— Иван Сергеич пусть лежит, пока жар не спадёт. Катерина, ты после поможешь мне по дому. Алексей, ты с Колей дрова колоть пойдёшь, надо запасти. Зима нынче, говорят, лютой будет.
Колька и Алексей переглянулись. «Коля». Так его звали здесь. Просто Коля, работник. Не беглый студент, не дезертир, не политический преступник. Эта простота была спасением.
После завтрака они вышли на задворки, где лежали огромные, морёные берёзовые плахи. Колька принёс два топора. Работа была тяжёлой, монотонной, требующей силы и сноровки. Алексей, городской житель, быстро уставал, руки покрывались волдырями. Колька работал молча, методично, с той же сосредоточенностью, с какой когда-то, вероятно, учил логарифмы. Между ударами топоров рождалось молчаливое понимание. Они не говорили о прошлом. Говорили о деле: как лучше расколоть суковатое полено, где взять смолу для растопки, как отличить волчий след от собачьего у околицы.
— Тут народ, в основном, тихий, — сказал как-то Колька, вонзая топор в чурбак. — Но есть и глазастые. Староста, дед Архип, он хоть и не у власти, но все его слушаются. Он вас сразу примет. Нужно будет сходить, представиться.
— А он… к новой власти как?
— Никак. Ему всё равно. Лишь бы мир был, да налоги не душили. Но налоги… — Колька хмыкнул. — Продотряды сюда ещё не добрались. Но дойдут. Весной, наверное. Тогда будет весело.
— Что значит «весело»?
— Значит, будут отбирать зерно. А зерна и так в обрез. Будут бунтовать. Будут стрелять. Как везде. — Он с силой размахнулся, и полено с треском разлетелось на две идеальные половины.
Днём Алексей зашёл проведать отца. Тот был уже в сознании, сидел, прислонившись к подушкам, которые подсунула ему Катя.
— Ну, сынок, — хрипло сказал Иван Сергеевич, — похоже, мы пристали к берегу. Насколько тихому — посмотрим.
— Главное, что ты лучше, папа.
— Старый конь борозды не портит, — попытался пошутить отец, но его перехватил кашель. — Завтра, если силы будут, надо будет осмотреться. Представиться как врач. Люди должны знать.
— Анисья Петровна говорит, здесь свой, деревенский, сговор. К старосте нужно идти.
— И пойдём. Вместе. Как полагается.
На следующий день Иван Сергеевич, ещё слабый, но уже на ногах, в сопровождении Алексея отправился к деду Архипу. Староста жил в самой большой избе на другом конце деревни, с резными наличниками и высокой трубой. Его встретил сам хозяин — высокий, сухопарый старик с седой, лопатой бородой и пронзительными голубыми глазами, которые видели, казалось, насквозь.
— Так, так, — говорил дед Архип, усаживая гостей за стол, уставленный деревянными мисками. — Врач, говоришь? Из города? Бежал от комиссаров?
— Не совсем бежал, — осторожно начал Иван Сергеевич. — Направили… для организации помощи. Эпидемии, знаете ли…
— Знаю, знаю, — усмехнулся старик. — Какие там эпидемии. От голода мрут. От тифа. От пули. — Он пристально посмотрел на Ивана Сергеевича. — Ладно, не томи. Вижу я, ты не чекист. Глаза не те. И мальчик твой — тоже. Приехали от греха подальше. Что ж, дело ваше. Только одно скажу: в деревне наша правда. Городская — там осталась. Здесь лечи. Помогай. Не лезь в дела деревенские. И мы тебя в обиду не дадим. А ежели что… — он не договорил, но смысл был ясен: «сам понимаешь».
Он дал им понять, что они приняты, но на птичьих правах. Своими станут, только если докажут полезность. Иван Сергеевич кивнул. Это была честная сделка.
Первые пациенты появились уже к вечеру того же дня. Сначала принесли ребёнка с высокой температурой — девочку лет пяти. Потом пришла баба с воспалением на руке. Иван Сергеевич, забыв про собственную слабость, принимал их в сенях, которые Анисья Петровна разрешила использовать как приёмную. Алексей ассистировал. Катя кипятила инструменты, стерилизовала бинты. Работа, знакомая и спасительная, снова захватила их.
Колька наблюдал за этим со стороны, из-за угла хлева. Он видел, как Катя, строгая и сосредоточенная, подаёт отцу скальпель, как Алексей утешает плачущего ребёнка. И в его глазах светилось что-то сложное: благодарность, вина и осознание того, что эти люди, рискуя собой, протянули ему руку, а теперь сами оказались в положении, где им нужна была рука помощи. Но он не мог её протянуть открыто. Только из тени. Только молча.
Вечером, когда пациенты разошлись, а Иван Сергеевич, окончательно выбившись из сил, снова заснул, они все собрались у печи: Катя, Алексей, Анисья Петровна и Колька, который на этот раз вошёл в избу не как работник, а как… почти что свой.
— Ну что, доктор, — сказала Анисья Петровна, подливая всем чай из самовара, — приняли тебя, видать.
— Приняли, — устало улыбнулся Иван Сергеевич. — За человека. Это уже много.
— А ты, Коля, — она обернулась к парню, — ты чего приуныл? Работа есть, кров есть, доктор под боком. Живи.
— Живу, — пробормотал Колька. — Всё хорошо.
Но в его голосе звучала неправда. Алексей понимал его. Они все были чужими здесь. Связанными одной тайной, одним страхом и одной надеждой — что эта деревня станет им домом. Но домом не становится за несколько дней. Сначала это просто крепость, в которой нужно выдержать осаду. Особыми были не только внешние враги — голод, холод, бандиты, продотряды. Сложнее было преодолеть внутреннюю стену недоверия, которую возводили вокруг себя они сами и которую возводили вокруг них местные.
Лёг спать Алексей снова на своём тюфяке на полу. Он слушал, как за стеной сопит отец, как тихо переговариваются в своей комнатке Анисья Петровна и Катя, как скрипнет половица на крыльце — это, наверное, Колька вышел подышать.
Он думал о том, как причудливо сплелись их судьбы. Белый офицер и красный комиссар (бывший друг), врач-интеллигент и деревенская знахарка, студент-идеалист и беглый дезертир. Все они оказались здесь, в этой старой избе, в этой забытой богом деревне, затерянной среди лесов и полей. Их свела вместе не идеология, а простая человеческая солидарность и инстинкт выживания.
Он достал блокнот и карандаш. При свете лучины, которую зажгла Катя, вывел: «День третий в Заречье. Отец принял первых больных. Мы — чужие, но, кажется, нас терпят. Колька здесь. Мы делаем вид, что не знаем друг друга. Это правильно. Но от этого очень одиноко. Иногда кажется, что мы все играем в одну огромную, страшную игру, где правила меняются каждую минуту, а проигрыш означает смерть. Но играть надо. Потому что сдаться — страшнее».
Он закрыл блокнот, потушил лучину. В темноте стало ещё тише. Только ветер завывал в трубе, да где-то далеко, на другом конце деревни, лаяла собака. Охраняя свой дом. Свою маленькую правду. Такую же хрупкую, как и их.
XI
Зима пришла не постепенно, а обрушилась разом, как белая стена. После недели морозных туманов небо прояснилось до ледяной синевы, и ударил такой мороз, что деревья трещали по ночам, словно ружейные выстрелы. Снег выпал обильный, пушистый, за одну ночь замел все дороги, овраги, изгороди, превратив Заречье в белое, безмолвное царство, отрезанное от остального мира.
[justify]Эта изоляция была одновременно благом и проклятием. Благо — потому что ни бандиты, ни продотряд, ни любые другие вестники войны не могли до них добраться по занесённым дорогам. Проклятие — потому что вместе с миром исчезла и надежда на какую-либо помощь, на новости, на поставки. Они остались один на один с холодом, голодом и друг с
