Изба Анисьи Петровны превратилась в их общую крепость. Жили тесно: Анисья Петровна и Катя в горнице, Иван Сергеевич на своей лавке у печи, Алексей и Колька — в сенях, на соломе, под тулупами. Теснота рождала и конфликты, и неожиданную близость.
Главной заботой стало тепло. Дров, заготовленных осенью, катастрофически не хватало. Алексей и Колька ежедневно, рискуя обморожением, уходили в ближний лес — «на крутолом», как говорила Анисья Петровна. Они пилили и рубили замёрзшие, как камень, сухостои, таскали хворост для растопки. Возвращались к вечеру с обмороженными щеками и руками, стёртыми в кровь мозолями, и сразу же валились у печи, не в силах пошевелиться. Катя растирала им руки снегом, ворча сквозь зубы: «Дураки, хоть бы рукавицы получше надели». Но рукавиц хороших не было.
Еда превратилась в культ и в постоянный источник тревоги. Припасов у Анисьи Петровны хватило бы на неё одну до весны. На пятерых — впроголодь. Картофель резали мелко-мелко, чтобы казалось больше. Кашу варили из жмыха с добавлением лебеды, заготовленной с осени. Хлеб пекли раз в неделю — тяжёлый, липкий, с добавлением мякины и картофельных очистков. Раз в несколько дней Анисья Петровна доставала из подпола крохотный кусочек сала — на всех, для запаха. Ели молча, стараясь растянуть каждую ложку, каждый кусок. Голод был тихим, но постоянным спутником, сжимавшим желудок холодным кольцом и затуманивавшим мысли.
Иван Сергеевич, несмотря на слабость, стал деревне поистине незаменимым. Морозы и скудное питание спровоцировали вспышку болезней: воспаления лёгких, жестокие ангины, обморожения. К нему шли уже не робко, а уверенно, зная, что городской врач не гнушается ничьей избой, берёт за лечение кто чем может: горстью сушёных грибов, вязанкой луба для лаптей, обещанием помочь по весне на огороде. Он лечил всех. И местного мужика, и старуху, которая ещё помнила крепостное право, и детей, опухших от голода. Алексей видел, как отец, сам едва держась на ногах, сутками сидит у постели больного ребёнка, как его руки, трясущиеся от слабости, совершают точные, уверенные движения при перевязке. Это была его форма борьбы. Его маленькая правда, за которую он цеплялся как за якорь.
Катя стала негласной хозяйкой в избе. Она вела немудрёный учёт припасов, распределяла еду, следила за чистотой, чтобы не завелись вши. Она нашла общий язык с Анисьей Петровной — не на уровне душевных излияний, а на уровне взаимного уважения и понимания необходимости. Они вместе пряли шерсть, штопали одежду, варили скудные щи. Катя почти не улыбалась, но в её движениях появилась та же деревенская, выносливая плавность, что и у Анисьи Петровны. Она как будто каменела, превращалась в монолит, способный выдержать любое давление.
Отношения между Алексеем и Колькой тоже менялись. Вынужденные ежедневно работать бок о бок, они перестали быть спасителем и спасённым, тайной и её носителем. Они стали напарниками. Молчаливыми, но понимающими друг друга с полуслова. В лесу, далеко от любых ушей, они иногда разговаривали.
— Ты думаешь, они там, в городе, помнят про нас? — как-то спросил Алексей, с силой вонзая пилу в ствол.
— Брусков — помнит, — уверенно сказал Колька. — Он не такой, чтобы забывать. А другие… — он пожал плечами. — Им не до нас. У них своя война.
— А наша война где?
Колька посмотрел на бескрайнее, заснеженное поле, на тёмную полосу леса на горизонте.
— Наша война здесь. С морозом. Со смертью от пустого брюха. И… с собой. Чтобы не озвереть. Не начать ненавидеть всех и вся.
Он говорил тихо, но в его словах была горькая мудрость человека, уже побывавшего на той стороне отчаяния.
Однажды, в середине зимы, случилось непредвиденное. К Анисьи Петровне пришла соседка, баба Дунька, с рыдающей дочкой на руках. У девочки, лет восьми, была страшная, рваная рана на ноге — порвалась о ржавый гвоздь в сенях, да ещё и грязь занесла. Уже начиналось заражение. Иван Сергеевич, осмотрев, мрачно сказал:
— Нужно чистить. Срочно. Иначе ногу потеряет. А может, и жизнь.
— Доктор, родной, сделай что-нибудь! — причитала баба Дунька. — Мы тебе ввек молиться будем!
— Сделаю. Но нужен свет. И помощники. И… обезболивающего нет.
Операцию делали тут же, в горнице, при свете всех доступных лучин и одной керосиновой лампы, которую Анисья Петровна берегла как зеницу ока. Иван Сергеевич оперировал, Алексей ассистировал, Катя подавала инструменты, кипятила воду. Колька и Анисья Петровна держали девочку, которая кричала так, что, казалось, слышно на всю деревню. Это был ад. Но ад, в котором работала команда. Катя, увидев, как у Кольки трясутся руки от напряжения, бросила ему через стол: «Держи крепче!» И он, стиснув зубы, держал. Алексей, ловя взгляд отца, видел в нём не просьбу, а приказ, и выполнял его безоговорочно. Это было страшное, кровавое единство.
Девочку спасли. Рана, очищенная, начала заживать. Баба Дунька, выплакав все слёзы, принесла им в знак благодарности полведра картошки и кусок домашнего мыла — неслыханное богатство. Но важнее было другое. Весть о том, что «новые» выходили ребёнка, поползла по деревне. К Каревым стали относиться уже не просто как к странным беженцам, а как к людям, которые делом доказали свою нужность. Дед Архип, узнав, только хмыкнул: «Ну, што ж, не зря хлеб наш едят».
Но зима преподносила и другие сюрпризы. Однажды ночью их разбудил отчаянный лай собаки и громкий стук в ворота. Все вскочили, перепуганные. Алексей схватил топор, Колька — рогатину, которую смастерил себе для лесных выходов. Иван Сергеевич, бледный, поднялся с лавки.
— Кто там? — крикнула Анисья Петровна из сеней.
— Свои! Открывай, Анисья! Беда! — послышался знакомый голос одного из соседей.
Открыли. На пороге стояли двое мужиков, запорошённые снегом, лица искажены ужасом.
— Пожар! У Степана-кузнеца! Искра, поди, на сено! Тушим, да ветер… помогает мало! Доктор, идите! Там люди… обожжённые!
Иван Сергеевич, не раздумывая, начал одеваться. Алексей и Колька — за ним. Катя стала собирать бинты, сало, всё, что могло пригодиться при ожогах.
Пожар кузни был страшным зрелищем. Огненный столб бил в чёрное небо, осыпая искрами соседние крыши. Мужики образовывали живую цепь, передавая вёдра с водой из проруби. Женщины вытаскивали из ближайших изб пожитки, дети плакали. В стороне, на снегу, лежали двое: сам кузнец Степан и его подручный-мальчишка. Оба с страшными ожогами на руках и лицах.
Иван Сергеевич взялся за работу тут же, на снегу, при свете пожара. Алексей помогал. Колька бросился в цепь — таскать воду. Катя и Анисья Петровна ухаживали за другими пострадавшими — женщинами, надышавшимися дымом. Они работали не как чужие, а как часть этой деревни. Как свои.
Пожар удалось потушить, лишь когда сгорело дотла. Кузня была чёрным, дымящимся пятном на белом снегу. Степана и мальчишку, перевязанных, отнесли в избу к соседям. Иван Сергеевич остался с ними, чтобы следить за состоянием.
Возвращались домой под утро, смертельно уставшие, пропахшие гарью и горем. Но когда они шли по деревне, к ним подходили мужики, молча хлопали по плечу. Женщины кивали. Это было больше, чем благодарность. Это было признание.
Дома, отогревшись у печи, они сидели, не в силах заснуть.
— Вот она, жизнь-то, — хрипло сказала Анисья Петровна. — То голод, то мороз, то пожар. А вы думали, в деревне тихо?
— Никто не думал, что тихо, — ответил Иван Сергеевич. — Но здесь, по крайней мере, беда — на виду. И бороться с ней можно вместе.
— Вместе, — повторил Колька, глядя на огонь в печи. Потом он посмотрел на Алексея, на Катю. — Сегодня… сегодня вы были как все.
Эти слова значили больше, чем любая похвала. «Как все». Не беженцы, не горожане, не чужаки. Часть этого мира, который принимал их со всей своей жестокостью и простой, грубой справедливостью.
Алексей лёг спать с новым чувством. Они прошли через огонь и воду — в прямом смысле. Они голодали, мёрзли, рисковали. Но они выстояли. И не просто выстояли, а нашли своё место. Оно было тяжёлым, неблагодарным, опасным. Но оно было их местом. Они больше не бежали. Они защищали свою новую, маленькую крепость.
Он снова открыл блокнот. «Середина зимы. Выдержали пожар. Вылечили девочку. Отец — герой деревни. Мы — почти свои. Колька — свой. Голод ещё давит, но мы держимся. Иногда кажется, что вся прежняя жизнь — сон. А это — единственная реальность. Жестокая, простая, но… честная. Здесь нельзя врать самому себе. Здесь или выживаешь, или нет. Мы пока что выживаем».
Он закрыл блокнот. За стеной кто-то заворочался — отец закашлял. Алексей прислушался. Кашель был глухим, но не таким страшным, как раньше. Значит, и отец держится. Значит, все они держатся.
Война была далеко. Но их война — война за жизнь — шла здесь, каждый день. И пока они были вместе, у них был шанс её выиграть.
XII
Зима отступала неохотно, с боями. Днём солнце уже припекало, растопляя снег на крышах, с которых свисали сосульки-ледорубы. Ночью же снова ударял мороз, сковывая всё ледяной коркой. Дороги превратились в непролазное месиво из снега, грязи и талой воды — распутица, самая страшная пора для любого передвижения. Но для Заречья это было благом. Пока дороги были непроходимы, они оставались в своей изоляции, в своём иллюзорном покое.
[justify]Однако с первыми проталинами в деревню стали просачиваться и первые вести. Их приносили редкие смельчаки,
