В избе Анисьи Петровны эти вести обсуждали приглушённо, по ночам, когда были уверены, что никто не подслушивает под окнами.
— К нам дойдут, — мрачно констатировал Колька. Он теперь был полноправным участником этих ночных советов. — Обязательно дойдут. Как только дороги чуть просохнут.
— А у нас что взять-то? — спрашивала Анисья Петровна. — Сами на лебеде сидим. Зерна — кот наплакал, только на семена.
— Им семена не нужны, — хрипло сказал Иван Сергеевич. Он поправлялся медленно, но кашель всё ещё не отпускал его. — Им нужен хлеб для города, для армии. Они возьмут всё. И оставят нас голодать до осени. Если не расстреляют за «сопротивление».
— А что делать-то? — в голосе Анисьи Петровны впервые прозвучала беспомощность.
— Спрятать, — коротко бросил Алексей. Все посмотрели на него. — То немногое, что есть. Зерно. Картошку. Сало, если осталось. Зарыть в лесу. Как делали раньше, во время набегов.
— А если найдут? — спросила Катя.
— Будут искать. Но шанс есть. Главное — всем миром. Всей деревней. Чтобы никто не проговорился.
Идея была отчаянной, но другой не было. На следующий день Иван Сергеевич, как уважаемый человек, отправился к деду Архипу. Они долго совещались в закрытой горнице. Потом дед Архип собрал сход мужиков на задворках у мельницы. Говорили тихо, зло, с отчаянием в глазах. Но решение было принято: прятать. Все до единого. И стоять друг за друга. Измена будет караться своим, деревенским судом — страшным и беспощадным.
Ночные работы начались в ту же неделю. Тайком, по одному-двое, мужики с мешками за спиной уходили в лес, к заранее намеченным оврагам и буреломам. Копали ямы в мёрзлой земле, укладывали мешки с зерном, закапывали, маскировали хворостом и прошлогодней листвой. Алексей и Колька ходили вместе. Работали молча, с оглядкой, но в этом совместном, рискованном деле была какая-то дикая солидарность. Они защищали не просто еду. Они защищали свою общую, деревенскую правду от безжалостной правды государственной.
Но страх витал над деревней, как смрад. Сосед поглядывал на соседа: не донесёт ли? Не проговорится ли в волости под страхом? Доверие, которое с таким трудом начинало зарождаться между Каревыми и сельчанами, снова дало трещину. Их снова стали видеть чужаками. Ведь именно они, городские, принесли с собой эти тревожные вести, эту необходимость прятаться как ворам.
Однажды к Анисьи Петровне пришла баба Дунька, та самая, чью дочку спасли. Она принесла пару яиц — неслыханная роскошь в это время года — и, понизив голос, сказала:
— Анисья, предупреди своих… чтоб осторожней были. У нас тут один, Митька-лабазник, он в волости на побегушках бывает. Говорят, он уши развесил, слушает, кто что говорит про продразвёрстку. Может, и донесёт.
— Спасибо, Дуня, — кивнула Анисья Петровна. — Будем знать.
После её ухода в избе воцарилось тяжёлое молчание.
— Значит, есть крыса, — мрачно сказал Колька. — В любой деревне найдётся.
— Что делать? — снова спросила Катя, но теперь в её голосе не было паники, только холодная, расчётливая ярость.
— Ничего, — сказал Иван Сергеевич. — Ничего нельзя сделать. Только молчать. И надеяться, что обойдётся.
Но не обошлось. Через неделю, когда дороги уже немного подсохли, в Заречье въехали верховые. Не бандиты, а двое в кожанках, с маузерами на боку и решительным видом. Это были уполномоченные из продотряда. Их встретил дед Архип с поклоном, но без подобострастия.
— Мы, — сказал старший, молодой ещё, но с жёстким, не знающим сомнений лицом, — для ревизии хлебных излишков. По декрету Совнаркома. Предъявляйте амбары.
Обход начался. Уполномоченные заглядывали в каждую кладовую, в каждый чулан, тыкали шомполами в сено на гумнах. Нашли немного — несколько пудов зерна, которые крестьяне оставили на виду, как откупную. Лица уполномоченных становились всё злее.
— Граждане, — обратился старший к собравшейся толпе, — вы что, думаете, советскую власть обмануть можно? Где основные запасы? Мы знаем, что есть!
Народ молчал, опустив глаза.
— Ладно, — уполномоченный хмыкнул. — Мы найдём. А пока… — он вытащил из планшета бумагу, — на основании того, что обнаружено явное сокрытие, назначается чрезвычайный налог. С каждого двора — два пуда муки, или эквивалент. Через три дня. Не сдадите — будет хуже.
Он посмотрел на деда Архипа, на испуганные лица баб, на хмурых мужиков.
— И ещё. Нам донесли, — он сделал паузу для эффекта, — что у вас тут укрываются некие лица. Беглые. Из города. Враги народа. Мы их тоже найдём.
Лёд в груди у Алексея сменился огнём. Он стоял с краю толпы, рядом с Колькой, и чувствовал, как тот весь напрягся, словно готовый к прыжку зверь. Катя, стоявшая с Анисьей Петровной, побледнела, но не дрогнула. Иван Сергеевич, опираясь на палку, смотрел на уполномоченных с тем же спокойным, профессиональным интересом, с каким изучал сложный случай болезни.
Уполномоченные уехали, пообещав вернуться через три дня. В деревне началась тихая паника. Теперь вопрос стоял не только о хлебе. Теперь была угроза прямого обыска, ареста. «Враги народа» — это про них. Про Каревых. И, возможно, про Кольку.
Вечером в избе Анисьи Петровны было решено: Кольке нужно уходить. Сейчас же. Пока не поздно. Его схрон в лесу был готов — небольшая землянка, которую он тайком обустроил ещё зимой на случай опасности.
— Но куда? — спросил Алексей. — Лес — не выход. Они с собаками могут прочесать.
— Знаю, — сказал Колька. — Есть путь. На север. Там, за болотами, есть хутора. Староверские. Они никого не выдают. Доберусь.
— А твоя нога?
— Выдержит. Не впервой.
Собирали его быстро, как когда-то в городе. Сухари, сало, спички, соль. Карта, нарисованная Иваном Сергеевичем со слов Анисьи Петровны. Тёплые портянки. Прощались молча, крепкими, мужскими рукопожатиями. Катя сунула ему в руку маленький свёрточек — это были те самые ампулы камфорного масла, что когда-то дал Брусков.
— На всякий случай, — сказала она, не глядя ему в глаза.
— Спасибо, — прошептал он. — За всё. Я… я никогда не забуду.
— Забудь, — резко оборвала его Катя, но в её голосе дрогнуло. — И живи.
Он ушёл в темноту, растворившись в ночи, как когда-то растворился под брезентом телеги. И снова они остались в ожидании. Но на этот раз страх был острее. Потому что уходил последний, кто связывал их со старой тайной. Теперь они оставались один на один с угрозой.
На следующий день начался розыск. Вернулись уполномоченные уже с подкреплением — пятёркой красноармейцев. Они ходили по дворам, выворачивали всё наизнанку, искали тайники в огородах, под полами. К счастью, основные схроны в лесу найдены не были. Но напряжение достигло предела.
Дошла очередь и до избы Анисьи Петровны. Вошли грубо, не стуча.
— Проверка. По доносу. Ищем скрытый хлеб и скрытых врагов.
Они шарили везде: в подполе, на чердаке, в печи. Перетряхивали скудный скарб. Один из солдат, молодой, веснушчатый, остановился перед Иваном Сергеевичем.
— А ты кто такой? Документы.
Иван Сергеевич молча протянул пропуск, выданный Брусковым. Солдат посмотрел, сморщился.
— Врач… из города. А чего здесь делаешь?
— Работаю. Лечу людей.
— Лечишь… — солдат окинул взглядом бедную обстановку, Катю, Алексея, Анисью Петровну. — А не врагов народа тут, случаем, не лечил? Белогвардейцев разных?
Сердце Алексея замерло. Он видел, как Катя сжала кулаки. Иван Сергеевич же ответил спокойно:
— Я лечу больных. Не спрашивая, кто они. Такая у меня работа.
— Работа… — солдат что-то хотел добавить, но его окликнул старший уполномоченный из сеней. — Ладно. Пока свободен. Но чтобы духом здесь не пахло. А то разберёмся.
Они ушли, ничего не найдя. Но угроза повисла в воздухе, как мина замедленного действия. «Донос» — это слово теперь преследовало их.
Прошло ещё два дня. Налог собрали кое-как, с миру по нитке, отдав последнее. Уполномоченные, получив своё, уехал, но предупредили, что будут ещё. Деревня выдохнула, но не облегчённо, а с горьким, бессильным гневом.
[justify]А вечером того же дня, когда уже смеркалось, к калитке Анисьи Петровны подошёл невысокий, тщедушный мужичок — тот самый Митька-лабазник. Он озирался по сторонам и что-то держал в руке. Алексей, выходивший за водой,
